Файл: прилепин паталогии.pdf

     Делая укол, раскручиваю бинт, при 
этом поглядываю на кривящегося в муке 
Женьку,  лоб  которого  покрывается  
крупными  каплями  пота,  ошалевший  
от 
грохота,  с липкими  и красными руками, 
оставляющими  следы на разматываемых 
бинтах, которые все  равно сразу 
насквозь пропитываются кровью, как 
только я 
их криво и путано прикладываю к 
Женькиному  плечу,  пропуская  под 
мышкой  и 
передавая  Сане, сидящему  за спиной 
Жени,  - вот  в  эти мгновенья я  вдруг 
понимаю,  что  все происходящее 
погружает меня  в состояние  некоей 
одурелой 
невесомости.  И я начинаю видеть 
вокруг себя все,  кажется, что я вижу  
даже 

то, что происходит  у меня за спиной. 
Вижу мертвого Степу Черткова, 
лежащего 
на кровати с повернутой в сторону окон 
деформированной головой,  и его брата 
Валю,  который, отстреляв и  меняя 
рожки,  смотрит  на Степу неотрывно. И  
я 
вдруг  понимаю, что они похожи с 
братом - сейчас еще больше, чем  когда 
один 
из них был жив, - своими бордовыми, 
одноглазыми, страшными лицами. 
     Дима Астахов,  идет за рожками  к  
столу, где все  еще кричит  Амалиев. 
Подойдя,  Дима  бьет Амалиева  в лицо, 
очень спокойно  и очень сильно, и тот 
падает,  сшибая  стул и рацию,  и  еще  
что-то.  Взвизгнув,  выскочил из-под 
Амалиева  Филя,  лежавший,  
оказывается,   где-то  возле.  Амалиев  
пытается 

подняться и  даже поднимает  вверх  
автомат,  но  Астахов, перешагнув  через 
стулья, вырывает у  него  ствол и 
наступает ему  на  лицо.  И даже не 
снимая 
ноги, которую силится сдвинуть 
Амалиев, отстегивает  рожки от его 
автомата и 
вставляет  в  свой.  Тельник  Астахова 
бурый, сохлый, пропитавшийся  кровью, 
текущей из-под кривой повязки на его 
голове. 
     Федя Старичков бьет  короткой 
очередью и отбегает в угол. Я уверен, 
что 
он ранен, его рвет. 
     И  еще   вижу  Столяра,  который  
вызывает  по  рации   Кешу   Фистова, 
отправленного им на чердак. 
     - Кеша! - кричит Столяр в рацию. - 
Работай по 'хрущ?вкам'! Там снайпер! 
     Ритм сердца, ритм восприятия, ритм 
происходящего схож с ритмом движения 

ложки или  нескольких ложек,  
положенных  в  кастрюлю  ребенком, 
бегающим по 
квартире  с  этой кастрюлей,  желая  
произвести  как можно  больше шума.  
И, 
наверное,  надо  просто успокоиться, 
принять какие-то решения, но как 
трудно 
это сделать, как трудно. 
     -  Ташевский! -  кричит  Столяр.  - 
Вниз,  к Хасану  надо  сходить!  Не 
отзываются они! Может, 'чехи' в школе! 
И  к Фистову  зайди, тоже молчит. Всю 
школу обойди! 
     Мы тащим скривившегося от боли 
Женьку к кроватям, укладываем его. 
     - Пойдем, Саня! - зову Скворца, 
пытаясь перекричать  грохот. - 
Магазины 
полны? Гранаты есть? 
     - Рация! Рацию проверь! - орет 
Столяр. 

     Не  слыша его  слов, я угадываю по  
губам и по жестикуляции,  о чем  он 
говорит. 
     'Что там, на улице? - думаю. - Где 
они?' 
     Не хочется смотреть в бойницу. 
     Не хочется бежать вниз, к Хасану. 
     Ни в чем себе не сознаваясь, 
бессовестно лукавя, направляюсь 
сначала на 
чердак, подальше от ужаса, от огня, как 
кот на пожаре. Бегу и матерю себя за 
страх безбожный. 
     'Все нормально! Сейчас к Кеше 
забежим и - вниз!' - клянусь себе. 
     Кажется, что со  стороны оврага  
вообще  нет  стрельбы.  Значит, мы  не 
окружены? Быть может, отряду стоит 
уйти? А как же пост? Школа, что ли, 
пост? 
Да кому она нужна? Что мы вообще тут 
делали?