Файл: прилепин паталогии.pdf

     Утром мы поехали с тетей Аней в 
районную больницу. Там нам сказали, 
что 
отца  перевезли  в  городской  центр  
кардиологии.  Мы  отправились туда  на 
автобусе. Тетя Аня долго выясняла  у 
кондуктора, нужно ли  за меня  платить. 
Мне  было  жутко неприятно, что она  
так  меня  унижает. Я  сидел у окна.  В 
кармане у  меня лежала расческа,  и я 
отламывал от  нее  зубцы,  пока они не 
кончились. 
     В кардиологическом  центре нас  
встретила  очень красивая женщина-
врач. 
Она сказала, что  завтра отцу  будут 
делать операцию на сердце. Потом  врач, 
попросив меня посидеть на скамеечке, 
отошла с соседкой к окну  и о чем-то  с 
ней  не больше минуты поговорила. Я 
любовался на врача. И тут она взяла 
меня 

за руку и отвела к отцу.  В палате  пахло  
лекарствами.  Отцом в  палате  не 
пахло.  Я  это  сразу  почувствовал. Не  
было его  запаха  - сильного  тела, 
'Астры', красок, омлета. Он лежал на 
кровати. Глаза его словно  упали на дно 
жутких коричневых кругов, 
образовавшихся вокруг глаз. Это был 
неестественный 
цвет,  это были глаза умирающего  
человека. Я сразу это понял. Откуда у 
меня 
было это знание? 
     Отец...  я  хотел  сказать 'улыбнулся',  
но это  слово не подходит,  он 
расклеил слипшиеся губы и запустил в  
свои открытые глаза, отражавшие 
мутный 
в подтеках потолок  и бесконечную  
боль, он запустил в них жизнь, 
узнавание, 
еле ощутимую толику тепла, давшуюся 
ему неимоверным усилием воли. 

     - Как ты меня нашел? - спросил он. 
     Я не решился подойти  к нему,  я 
стоял  у  его  ног, держась  за спинку 
кровати. Он закрыл глаза. Я сделал  
несколько шагов и сел  на стул, 
стоявший 
поодаль  его  изголовья. Я попытался 
пройти быстро, пока он не открыл глаза, 
прошмыгнуть. Когда он открыл глаза, я 
уже сидел рядом. 
     - Ничего, Егор... - сказал отец. 
     Он попытался двинуть рукой. 
Полежал еще. 
     - Егор, няньку... - прошептал он. 
     Я беспомощно посмотрел на дверь, и 
тут нянька зашла. 
     -  Помочиться? -  спросила она 
просто, будто слышала. В руке у нее 
была 
только  что  вымытая утка, в каплях 
воды. Отец кивнул  головой. Нянька 
стала 

поворачивать отца  на бок,  он  
зажмурился. Ему было страшно  больно,  
я это 
знаю. Помню,  однажды  он  порезал  на 
пилораме  руку - едва  не  до  кости, 
хлестала  кровь,  а  он даже не 
побледнел,  замотал  чем-то  
располосованную 
надвое мышцу  ладони и, взяв мою 
вспотевшую лапку  здоровой  рукой,  
пошел в 
травмпункт зашивать рану. Сидя  у 
кровати, я посмотрел на  этот  белый 
шрам. 
Отец  сжал кулак,  и кулак впервые  за 
шесть  лет показался  мне  маленьким, 
беспомощным, в стоящих дыбом 
порыжевших волосках.  Рука была 
бледно-синей... 
чуть розовой... почти бесцветной. 
     - Иди, Егор... - сказал отец почти 
беззвучно. 

     Мы - я  и тетя Аня - вернулись домой. 
Я не пошел спать к соседке, а лег 
спать с Дэзи, взяв ее в дом. Он слезла с  
кровати и забралась под нее  - она 
тогда уже была в обиде на меня. Я лежал 
и смотрел в стену, и был уверен, что 
не усну. Но уснул и спал до утра. 
     Ночью отец умер. 
     После  похорон  я  пришел домой,  
поставил  на  огонь чайник  и  взялся 
подметать  пол. Потом бросил веник и 
под дребезжанье ржавого чайника 
написал 
на стене: 'господи блядь гнойный 
вурдалак' - я  вспомнил, как пишется  
буква 
'в'. 
     ...Меня и Дэзи забрал дед Сергей. 
 
 
     Так всегда на новом месте: первые 
дни наполнены содержанием до предела,