Файл: прилепин паталогии.pdf

Он  выворачивал  из-за  угла, иногда  
чуть-чуть поддатый,  но самую малость, 
ласково кивал  мне головой.  Выпив,  он 
становился  немного сентиментальным. 
Трезвый,  он  был  спокойным,  ясным,  
чистым,  всегда  побритым,  всегда  с 
аккуратно  стриженными ногтями, в 
рубашке, расстегнутой на  волосатой 
груди, 
немногословный. 
     Не  помню, чтобы отец  грустил.  Он  
никогда не разглядывал  фотографии 
мамы, оставшиеся у  нас, но  и  не  
прятал  их,  они  были  наклеены в  двух 
альбомах, лежавших на книжных 
полках, и я их часто листал. 
     У  отца,  видимо,  были  какие-то  
женщины, но я их  никогда  не видел. 
Впрочем, вру. Однажды он был 
приглашен на чью-то свадьбу. Я 
заскучал и пошел 
посмотреть на него. Я увидел  его возле 
дома, где было празднество, сидящего 

на лавочке в компании молодой 
женщины. 
     - А  это мой  малыш, - сказал  отец 
тоном,  в котором  из всех людей на 
земле только я, его сын, смог бы 
почувствовать некоторую 
неестественность. Я 
ее почувствовал и сразу ушел. 
     Отец  скоро  вернулся.  Я  лежал  на  
диване,  разглядывая  наш старый, 
неработающий  приемник.  Белыми 
буквами  на лицевом  стекле  приемника  
были 
написаны  названия  городов:  Лондон, 
Нью-Йорк, Стокгольм,  Москва, Токио... 
Иногда  я включал приемник и крутил 
ручку,  благодаря чему белый стержень 
за 
стеклом приемника  передвигался  от  
города к городу.  Раздавался  слабый  и 
разнящийся при подходе  к  каждому  
городу  треск.  Где-то  в одном из  этих 
городов жила мама. 

     Отец разделся и лег рядом, взяв 
книгу. Было бы очень глупо, если б в ту 
минуту он обнял и что-нибудь сказал. Я  
тогда уже  это чувствовал.  Он и  не 
собирался этого делать, мой папа. 
     После  того  как отец нарисовал мне 
битву, где  было все,  что я хотел: 
мужик-ополченец  в   разодранной  
рубахе,   вздымающий  на   вилах  
вражину; 
дружинник,   замахнувшийся  коротким  
мечом  и   пропустивший  удар   копья, 
вползающего ему  в  живот;  
неприглядные, желтолицые и  хищные  
монголы, как 
дождевые   черви   разрубаемые   на   
части;  лучники,   натягивающие   луки 
окровавленными пальцами; стяги, кони... 
После того как отец закончил работу, 
на  которую  сбегалась смотреть пацанва 
со всего пригорода, он нарисовал еще 
одну картину.  Там горел  русский город,  
русый монгол пил  из  чаши, лежали 

связанные князья, взирающие в  
смертной печали на  пожар, а рядом с 
монголом 
стояла обнаженная полонянка с лицом 
моей матери. 
     Отец  не  продал  эту  картину,  он  
обменял ее  на  трехлитровую банку 
самогона. Потом он отвез меня к деду 
Сергею, который проклял мать сначала 
за 
то, что она вышла замуж за моего отца, 
который деду не нравился, а потом еще 
раз  проклял ее за то, что она отца  (и 
меня) бросила. Ко мне  дед относился 
равнодушно, без злобы. Он много  
охотился, но меня с собой  на охоту 
никогда 
не брал. Я гостил у него раза три в год, 
недели по три - все это  время, как 
я  понимаю,  отец  пил.  Потом выходил  
из запоя и приезжал  за мной.  Я был 
счастлив.  Однако за шесть лет мне так 
ни разу  и  не пришло в голову, что я 

обожаю отца... 
     Дома  было  чисто,  и  меня  
восторженно  встречала исхудавшая 
Дэзи,  и 
вертелась около меня,  будто хотела 
рассказать та-ко-е! но не могла и просто 
подпрыгивала, облизывая меня. 
     Однажды, в конце марта, отец  не  
пришел с работы,  меня забрала к себе 
тетя Аня,  жена дяди Павла, нашего 
соседа. Говорят, она очень помогала 
отцу, 
когда  я был малышом, но я это помню 
смутно. Теперь мне  иногда кажется, что 
она любила отца, но откуда мне знать... 
     - Степану стало плохо, - сказала она 
мужу. 
     Я переночевал у них.  Я был очень 
спокоен. Я съел котлету и макароны на 
завтрак. Я выпил чаю с пряником. Отец 
не мог меня бросить.