Файл: прилепин паталогии.pdf

ощущение,  будто  пожевал  ваты.  И  
еще,  будто  этой  ватой  обложили  все 
внутренности  головы  - ярко-розовый 
мозг, мишуру  артерий,  -  как  елочные 
игрушки. 
     Дают  команду  грузиться.  Пацаны  
легко  взлетают в  крытые  брезентом 
кузова. 
     'Какие у меня крепкие, жесткие 
мышцы', - думаю я с горечью, запрыгнув 
в 
кузов. 
     Меня немного лихорадит. 'Истерика', 
- определяю я мысленно. 
     Кажется, кто-то высасывает 
внутренности - паук  с волосатыми  
ножками и 
бесцветными рыбьими глазами, 
постепенно наливающимися кровью. 
Моей кровью. 
     Трогается машина. 
     'Нас везут на убой'. 

     Пытаюсь отвлечься на что-то, смотрю 
на бойцов, но взгляд никак не может 
закрепиться на  чем-либо. Небритые  
скулы, чей-то почему-то  вспотевший 
лоб, 
ствол  автомата,  берцы  с 
разлохматившимся  охвостьем  шнурка,  
потерявшего 
наконечник. Мысленно я засовываю это 
охвостье в дырочку для шнурков в 
берцах 
- обычно из разлохматившегося шнурка 
извлекается одна нитка, эту нитку нужно 
просунуть  в дырочку, а  с  другой  
стороны прихватить ее  двумя  пальцами 
и 
потянуть - так вытаскивается шнурок. 
     Начинают ныть ногти, мне кажется, я 
их давно  не стриг,  я даже ощущаю, 
как они  отвратительно  скользнут  друг 
по  другу, когда нитка  выскочит  из 

пальцев.  Меня  начинает  мутить.  
Закрываю  глаза.  Во  рту  блуждает 
язык, 
напуганный, дряблый, то  
складывающийся лодочкой, собирающей 
слюну, то снова 
распрямляющийся,  выгибающийся, 
тыкающийся  в  изнанку  щеки,  где  так 
и не 
зажила  со  вчерашнего дня ранка,  когда 
я,  вернувшись с поста, жадно  ел и 
цапнул зубами  мягкую  и  болезненную  
кожу,  мгновенно  раскровянившуюся  и 
пропитавшую соленым вкусом хлеб, 
кильку  в томатном  соусе, только луку 
было 
ничего не  страшно, его вкус даже кровь 
не  перебивала, разве что  щипало от 
него во рту, в том месте, где, как мне 
казалось, дряблыми лохмотками свисала 
закушенная щека. 
     'Странно, что вчера вечером я, когда 
мы поминали десантничка, эту ранку 

не замечал. Наверное, сегодня язык ее 
растревожил...' 
     Наконец и  язык  успокоился и 
повалился лягушачьим  брюшком на дно 
рта, 
ткнувшись кончиком в зубы и 
рефлекторно проехавшись напоследок 
по черному от 
курева налету на зубах. 
     Пытаюсь задремать. На  брезентовое 
покрытие кузова голову не положишь - 
трясет. Расставляю ноги,  с силой  
упираюсь  в ляжки локтями,  кладу лоб  
на 
горизонтально сложенные руки.  Так 
тоже качает. И еще сильнее тошнит. 
Сажусь 
прямо,  закрываю глаза.  На десятую 
долю секунды открываю их, 
'фотографирую' 
пацанов и разглядываю их лица,  уже 
закрыв глаза. Успеваю рассмотреть 
только 

нескольких  -  задумчивого Шею;  
бледного Кешу Фистова с 'эсвэдэшкой'  
между 
ног; с силой сжавшего зубы,  так  что  
выступили скулы,  будто 
сдерживающего 
злой мат  Диму Астахова... Остальные 
расплываются.  Еще раз  открывать глаза 
мне лень, тяжело, не хочется,  
неинтересно - из  перечисленных причин  
можно 
выбрать  любую, и каждая подойдет. 
Чтобы  отвлечься, начинаю считать. 
'Один, 
два, три, четыре...' 
     Мне почему-то кажется, что я считаю 
наших пацанов, отсчитываю их жизни, 
как на счетах, и поэтому я испуганно  
прекращаю этот счет и  снова начинаю - 
уже с пятидесяти. 
     'Пятьдесят один, пятьдесят два, 
пятьдесят три, пятьдесят четыре...'