Файл: прилепин паталогии.pdf

     -  Ташевский!  -  кричит  Шея.  -  
Построение!  Отделение  будешь  свое 
собирать? 
     'Бля, у меня еще и отделение. На хер 
бы оно мне  нужно, это отделение', 
- думаю я,  не  двигаясь с места и 
пытаясь  увидеть кончик уже  
докуриваемой 
сигареты. 
     Держа сигарету в зубах, я щелкаю по 
ней указательным пальцем, привычным 
движением, именуемым в народе 
'щелобан':  когда  согнутый 
указательный палец 
мгновенье  придерживается большим  и 
затем  с  разгоном выскальзывает из-под 
него.  Сигарета, к моему удивлению, не 
взлетает, сделав под потолком нужника 
красивый круг, а аккуратно бьет мне в 
глаз еще дымящимся концом. 
     Господи, как больно! Мамочки, я  
выжег  себе  глаз! Какой  стыд!  Что я 
скажу Сем?нычу? 

     Натыкаясь  на стены,  я  бегу  к 
умывальнику,  глаз  щиплет,  будто его 
посыпали перцем или солью и все это 
залили водкой. 
     Врубаю воду, набираю в горсть и 
начинаю омывать свой сощуренный от 
боли 
и ужаса зрак. 
     - Ташевский! - орет Шея. 
     После шестой горсти воды,  прижатой 
к  лицу и растекшейся по  рукам, за 
рукав и дальше к локтям, глаз начинает 
разлепляться. 
     'Видит!' - радуюсь я. 
     Ресницы будто вымазаны клеем. 
     'Я  успел его  закрыть, мой глазик, - 
понимаю  я. - Как же я  успел его 
закрыть? А? Сигарета летела  сотую 
долю  секунды,  а он успел закрыться! 
Что 
было бы, если бы она впилась мне прямо 
в глаз горящим кончиком? Ослеп бы?' 

     Еще немного умываюсь, пальцами 
раздираю ресницы и спешу на второй 
этаж. 
     Радость, что я не  ослеп, настолько 
сильна, что я  бодро  пихаю  в бока 
идущих мне навстречу товарищей. 
Накидываю разгрузку, надеваю на 
бритый череп 
вязаную шапочку, цепляю на плечо 
автомат, с радостью  чувствую  его 
славную, 
привычную тяжесть. Несколько раз 
подпрыгиваю  на  месте:  все  ли  
нормально 
лежит в разгрузке, не вываливаются ли 
гранаты из кармашков. 
     Пацаны почти все уже вышли, только 
Монах копошится в рюкзаке. 
     - Давай, Монах, не тяни, - говорю я 
грубовато. 
     Он не реагирует. 
     Толкаясь, строимся на улице. 

     Смотрю на  свое отделение:  все на  
месте,  стоят в  два  рядка,  ломцы 
хмурые. Встаю в строй - мне оставили 
место. 
     Выходит Сем?ныч. Недовольно 
провожает взглядом неспешно 
выбредающего из 
школы  Монаха,  взгляд  
профессионального  военного 
автоматически  оценивает 
начищенность   его   ботинок,   
недовольство   в   глазах  Сем?ныча  
сменяет 
брезгливость, но и она тут же исчезает - 
не до этого... 
     Смотрю  на Сем?ныча  с надеждой. 
Мне  кажется,  что все так  смотрят на 
командира. Сем?ныч, отец родной... 
     - Я не знаю, что там будет, что нас 
ждет, - говорит  он. - Надеюсь, нам 
дадут время, чтобы мы определились, 
как будем работать. 

     Мне очень нравится это слово - 
'работать'. Хорошо, что он так говорит. 
     - Первый  зарок: поддерживать  связь.  
Рации у всех заряжены?  Не будет 
связи  -  вс?. Слушайте  рацию!  Второй 
зарок: бойцы смотрят на  командиров, 
командиры делают то, что говорю я. 
Никакого геройства, никаких  'За мной,  
в 
атаку!'  Третий  зарок: не кучковаться.  
Толпой не так страшно,  но стреляют 
всегда по толпе. 
     От  слова 'стреляют' по строю  
пробегает  легкий озноб. Так все-таки 
мы 
будем 'работать', а по нам будут 
стрелять. 
     -  Кто  первый   обнаруживает  
огневые   точки  противника,  
немедленно 
связывайтесь со  мной.  Командиры  
взводов всегда  должны знать, где  у  них