Файл: Том первыйГлава первая.pdf

– Да и приказчик – вор такой же, как и ты! – выкри- кивала ничтожность так, что было на деревне слыш- но. – Вы оба пиющие, губители господского, бездон- ные бочки! Ты думаешь, барин не знает вас? Ведь он здесь, ведь он вас слышит.
– Где барин?
– Да вот он сидит у окна; он все видит.
И точно, барин сидел у окна и все видел.
К довершению этого, кричал кричмя дворовый ре- бятишка, получивший от матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу го- рячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар. Словом, все голосило и верещало невы- носимо. Барин все видел и слышал. И только тогда,
когда это делалось до такой степени несносно, что да- же мешало барину ничем не заниматься, высылал он сказать, чтоб шумели потише.
За два часа до обеда Андрей Иванович уходил к себе в кабинет затем, чтобы заняться сурьезно и дей- ствительно. Занятие было, точно, сурьезное. Оно со- стояло в обдумыванье сочинения, которое уже издав- на и постоянно обдумывалось. Сочинение это дол- женствовало обнять всю Россию со всех точек – с гражданской, политической, религиозной, философи- ческой, разрешить затруднительные задачи и вопро- сы, заданные ей временем, и определить ясно ее ве-

ликую будущность – словом, большого объема. Но по- куда все оканчивалось одним обдумыванием; изгры- залось перо, являлись на бумаге рисунки, и потом все это отодвигалось на сторону, бралась наместо того в руки книга и уже не выпускалась до самого обеда.
Книга эта читалась вместе с супом, соусом, жарким и даже с пирожным, так что иные блюда оттого стыли, а другие принимались вовсе нетронутыми. Потом сле- довала прихлебка чашки кофию с трубкой, потом игра в шахматы с самим собой. Что же делалось потом до самого ужина – право, уже и сказать трудно. Кажется,
просто ничего не делалось.
И этак проводил время, один-одинешенек в целом
<мире>,
90
молодой тридцатидвухлетний человек, си- день сиднем, в халате, без галстука. Ему не гулялось,
не ходилось, не хотелось даже подняться вверх взгля- нуть на отдаленности и виды, не хотелось даже рас- творять окна затем, чтобы забрать свежего воздуха в комнату, и прекрасный вид деревни, которым не мог равнодушно любоваться никакой посетитель, точно не существовал для самого хозяина.
Из этого журнала читатель может видеть, что Ан- дрей Иванович Тентетников принадлежал к семей- ству тех людей, которых на Руси много, которым име-
90
В угловых скобках даются отсутствующие в рукописи, но необходи- мые по смыслу слова.

на – увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные.
Родятся ли уже сами собою такие характеры или создаются потом, как отвечать на это. Я думаю, что лучше вместо ответа рассказать историю детства и воспитания Андрея Ивановича.
В детстве был он остроумный, талантливый маль- чик, то живой, то задумчивый. Счастливым или несчастливым случаем попал он в такое училище, где был директором человек, в своем роде необыкновен- ный, несмотря на некоторые причуды. Александр Пет- рович имел дар слышать природу русского человека и знал язык, которым нужно говорить с ним. Никто из детей не уходил от него с повиснувшим носом; на- против, даже после строжайшего выговора чувство- вал он какую-то бодрость и желанье загладить сде- ланную пакость и проступок. Толпа воспитанников его с виду казалась так шаловлива, развязна и жива, что иной принял бы ее за беспорядочную, необузданную вольницу. Но он обманулся бы: власть одного слиш- ком была слышна в этой вольнице. Не было проказ- ника и шалуна, который бы не пришел к нему сам и не рассказал всего, что ни напроказил. Малейшее дви- женье их помышлений было ему известно. Во всем поступал он необыкновенно. Он говорил, что прежде всего следует пробудить в человеке честолюбье, – че- столюбье называл он силою, толкающею вперед че-

ловека, – без которого не подвигнешь его на деятель- ность. Многих резвостей и шалостей он не удерживал вовсе: в первоначальных резвостях видел он начало развитья свойств душевных. Они были ему нужны за- тем, чтобы видеть, что такое именно таится в ребен- ке. Так умный врач глядит спокойно на появляющиеся временные припадки и сыпи, показывающиеся на те- ле, не истребляет их, но всматривается внимательно,
дабы узнать достоверно, что именно заключено внут- ри человека.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взгля- дов, которыми любят пощеголять молодые профес- сора, он умел в немногих словах передать самую ду- шу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимуще- ственнее.
Эту-то науку жизни сделал он предметом отдельно- го курса воспитания, в который поступали только од- ни самые отличные. Малоспособных выпускал он на службу из первого курса, утверждая, что их не нуж- но много мучить: довольно с них, если приучились быть терпеливыми, работящими исполнителями, не

приобретая заносчивости и всяких видов вдаль. «Но с умниками, но с даровитыми мне нужно долго пово- зиться», – обыкновенно говорил он. И становился в этом курсе совершенно другой Александр Петрович и с первых же раз возвещал, что доселе он требовал от них простого ума, теперь потребует ума высшего. Не того ума, который умеет подтрунить над дураком и по- смеяться, но умеющего вынесть всякое оскорбление,
спустить дураку – и не раздражиться. Здесь-то стал он требовать того, что другие требуют от детей. Это- то называл он высшей степенью ума. Сохранить по- среди каких бы то ни было огорчений высокий покой,
в котором вечно должен пребывать человек, – вот что называл он умом! В этом-то курсе Александр Петро- вич показал, что знает, точно, науку жизни. Из наук бы- ли избраны только те, которые способны образовать из человека гражданина земли своей. Большая часть лекций состояла в рассказах о том, что ожидает впе- реди человека на всех поприщах и ступенях государ- ственной службы и частных занятий. Все огорченья и преграды, какие только воздвигаются человеку на пу- ти его, все искушенья и соблазны, ему предстоящие,
собирал он перед ними во всей наготе, не скрывая ни- чего. Все было ему известно, точно как бы перебыл он сам во всех званьях и должностях. Словом, чертил он перед ними вовсе не радужную будущность. Стран-

ное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! – это слово, производящее такие чу- деса над русским человеком, – то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, ал- ча действовать только там, где трудно, где нужно бы- ло показать бóльшую силу души. Было что-то трезвое в их жизни. Александр Петрович делал с ними всякие опыты и пробы, наносил им <то> сам чувствительные оскорбления, то посредством их же товарищей, но,
проникнувши это, они становились еще осторожней.
Из этого курса вышло немного, но эти немногие были крепыши, были обкуренные порохом люди. В службе они удержались на самых шатких местах, тогда как многие, гораздо их умнейшие, не вытерпев, бросили службу из-за мелочных личных неприятностей, бро- сили вовсе или же, не ведая ничего, очутились в руках взяточников и плутов. Но воспитанные Александ<ром
Петровичем> не только не пошатнулись, но, умудрен- ные познаньем человека и души, возымели высокое нравственное влияние даже на взяточников и дурных людей.
Но этого ученья не удалось попробовать бедному
Андрею Ивановичу. Только что он был удостоен пе- ревода в этот высший курс как один из самых луч-

ших, – вдруг несчастие: необыкновенный наставник,
которого одно одобрительное слово уже бросало его в сладкий трепет, скоропостижно умер. Все переме- нилось в училище: на место Александра Петровича поступил какой-то Федор Иванович, человек добрый и старательный, но совершенно другого взгляда на вещи. В свободной развязности детей первого курса почудилось ему что-то необузданное. Начал он заво- дить между ними какие-то внешние порядки, требо- вал, чтобы молодой народ пребывал в какой-то без- молвной тишине, чтобы ни в каком случае иначе все не ходили, как попарно. Начал даже сам аршином размерять расстоянье от пары до пары. За столом,
для лучшего вида, рассадил всех по росту, а не по уму, так что ослам доставались лучшие куски, умным
– оглодки. Все это произвело ропот, особенно когда новый начальник, точно как наперекор своему пред- местнику, объявил, что для него ум и хорошие успе- хи в науках ничего не значат, что он смотрит только на поведенье, что если человек и плохо учится, но хо- рошо ведет себя, он предпочтет его умнику. Но имен- но того-то и не получил Федор Иванович, чего доби- вался. Завелись шалости потаенные, которые, как из- вестно, хуже открытых. Все было в струнку днем, а по ночам – кутежи.
В образе преподавания наук он все переворотил

вверх дном. С самыми благими намерениями завел он всякие нововведения – и все невпопад. Выписал новых преподавателей, с новыми взглядами и новы- ми точками воззрений. Читали они учено, забросали слушателей множеством новых терминов и слов. Вид- на была и логическая связь, и следованье за новы- ми открытиями, но увы! не было только жизни в са- мой науке. Мертвечиной стало все это казаться в гла- зах уж начинавших понимать слушателей. Все пошло навыворот. Но хуже всего было то, что потерялось уваженье к начальству и власти: стали насмехаться и над наставниками, и над преподавателями, дирек- тора стали называть Федькой, Булкой и другими раз- ными именами; завелись такие дела, что нужно было многих выключить и выгнать.
Андрей Иванович был нрава тихого. Он не участво- вал в ночных оргиях с товарищами, которые, несмот- ря на строжайший присмотр, завели на стороне лю- бовницу – одну на восемь человек, – ни также в дру- гих шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только, что директор требовал частого хожденья в церковь и попался пло- хой священник. Но он повесил нос. Честолюбье бы- ло возбуждено в нем сильно, а деятельности и по- прища ему не было. Лучше б было и не возбуждать его! Он слушал горячившихся на кафедре профессо-

ров, а вспоминал прежнего наставника, который, не горячась, умел говорить понятно. Он слушал и химию,
и философию прав, и профессорские углубления во все тонкости политических наук, и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что профессор в три года успел только прочесть введение да разви- тие общин каких-то немецких городов; но все это оста- валось в голове его какими-то безобразными клочка- ми. Благодаря природному уму он чувствовал только,
что не так должно преподаваться, а как – не знал. И
вспоминал он часто об Александре Петровиче, и так ему бывало грустно, что не знал он, куда деться от тоски.
Но у молодости есть будущее. По мере того как приближалось время к выпуску, сердце у него билось.
Он говорил себе: «Ведь это еще не жизнь, это только приготовленье к жизни: настоящая жизнь на службе.
Там подвиги». И, не взглянувши на прекрасный уго- лок, так поражавший всякого гостя-посетителя, не по- клонившись праху своих родителей, по обычаю всех честолюбцев понесся он в Петербург, куда, как из- вестно, стремится ото всех сторон России наша пыл- кая молодежь – служить, блистать, выслуживаться или же просто схватывать вершки бесцветного, хо- лодного как лед, общественного обманчивого обра- зованья. Честолюбивое стремление Андрея Иванови-

ча осадил, однако же, с самого начала его дядя, дей- ствительный статский советник Онуфрий Иванович.
Он объявил, что главное дело – в хорошем почерке, а не в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни в министры, ни в государственные советники, а Тентет- ников писал тем самым письмом, о котором говорят:
«Писала сорока лапой, а не человек».
С большим трудом и с помощью дядиных протек- ций, проведя два месяца в каллиграфических уро- ках, достал он наконец место списывателя бумаг в ка- ком-то департаменте. Когда взошел он в светлый зал,
где повсюду за письменными лакированными стола- ми сидели пишущие господа, шумя перьями и наклоня голову набок, и когда посадили его самого, предложа ему тут же переписать какую-то бумагу, – необыкно- венно странное чувство его проникнуло. Ему на вре- мя показалось, как бы он очутился в какой-то мало- летней школе, затем, чтобы сызнова учиться азбуке,
как бы за проступок перевели его из верхнего клас- са в нижний. Сидевшие вокруг его господа показались ему так похожими на учеников. Иные из них читали ро- ман, засунув его в большие листы разбираемого де- ла, как бы занимались они самым делом, и в то же время вздрагивая при всяком появленье начальника.
Ему вдруг представилось, как невозвратно-потерян- ный рай, школьное время его. Так высокими сдела-