Файл: Том первыйГлава первая.pdf

лись вдруг занятья ученьем перед этим мелким пись- менным занятьем. Как это учебное приготовленье к службе казалось ему теперь выше самой службы. И
вдруг предстал в его мыслях, как живой, его ни с кем не сравненный, чудесный воспитатель, никем не за- менимый Александр Петрович, – и в три ручья потек- ли вдруг слезы из глаз его. Закружилась комната, за- двигались столы, перемешались чиновники, и чуть не упал он от мгновенного потемненья. «Нет, – сказал он в себе, очнувшись, – примусь за дело, как бы оно ни казалось вначале мелким!» Скрепясь духом и серд- цем, решился он служить по примеру прочих.
Где не бывает наслаждений? Живут они и в Пе- тербурге, несмотря на суровую, сумрачную его наруж- ность. Трещит по улицам сердитый тридцатиградус- ный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга,
нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей,
пудря усы людей и морды скотов, но приветливо све- тит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом эта- же; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет мо- лодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.

Скоро Тентетников свыкнулся с службою, но толь- ко она сделалась у него не первым делом и целью,
как он полагал было вначале, но чем-то вторым. Она служила ему распределеньем времени, заставив его более дорожить оставшимися минутами. Дядя, дей- ствительный статский советник, уже начинал было ду- мать, что в племяннике будет прок, как вдруг племян- ник подгадил. Надобно сказать, что в числе друзей
Андрея Ивановича попалось два человека, которые были то, что называется огорченные люди. Это были те беспокойно-странные характеры, которые не мо- гут переносить равнодушно не только несправедли- востей, но даже и всего того, что кажется в их гла- зах несправедливостью. Добрые поначалу, но беспо- рядочные сами в своих действиях, они исполнены нетерпимости к другим. Пылкая речь их и благород- ный образ негодованья подействовали на него силь- но. Разбудивши в нем нервы и дух раздражительно- сти, они заставили замечать все те мелочи, на кото- рые он прежде и не думал обращать внимание. Фе- дор Федорович Леницын, начальник того отделения,
в котором он числился, человек наиприятнейшей на- ружности, вдруг ему не понравился. Он стал отыски- вать в нем бездну недостатков и возненавидел его за то, будто бы он выражал в лице своем чересчур мно- го сахару, когда говорил с высшими, и тут же, оборо-

тившись к низшему, становился весь уксус. «Я бы ему простил, – говорил Тентетников, – если бы эта пере- мена происходила не так скоро в его лице; но как тут же, при моих глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!» С этих пор он стал замечать всякий шаг. Ему казалось, что и важничал Федор Федорович уже че- ресчур, что имел он все замашки мелких начальников,
как-то: брать на замечанье тех, которые не являлись к нему с поздравленьем в праздники, даже мстить всем тем, которых имена не находились у швейцара на ли- сте, и множество разных тех грешных принадлежно- стей, без которых не обходится ни добрый, ни злой человек. Он почувствовал к нему отвращенье нерви- ческое. Какой-то злой дух толкал его сделать что-ни- будь неприятное Федору Федоровичу. Он наискивал- ся на это с каким-то особым наслаждением и в том успел. Раз поговорил он с ним до того крупно, что ему объявлено было от начальства – или просить изви- нения, или выходить в отставку. Он подал в отставку.
Дядя, действительный статский советник, приехал к нему перепуганный и умоляющий.
– Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович,
что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумь-

ся. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье,
поезжай и объяснись с ним!
– Не в том дело, дядюшка, – сказал племянник. –
Мне не трудно попросить у него извиненья, тем бо- лее что я, точно, виноват. Он мне начальник, и мне ни в каком случае не следовало так говорить с ним. Но дело вот в чем: вы позабыли, что у меня есть другая служба; у меня триста душ крестьян, именье в рас- стройстве, а управляющий – дурак. Государству утра- ты немного, если вместо меня сядет в канцелярию другой переписывать бумагу, но большая утрата, если триста человек не заплатят податей. Я помещик: зва- нье это также не бездельно. Если я позабочусь о со- храненье, сбереженье и улучшенье участи вверенных мне людей и представлю государству триста исправ- нейших, трезвых, работящих подданных – чем моя служба будет хуже службы какого-нибудь начальника отделения Леницына?
Действительный статский советник остался с от- крытым ртом от изумленья. Такого потока слов он не ожидал. Немного подумавши, начал он было в таком роде:
– Но все же таки… но как же таки… как же запропа- стить себя в деревне? Какое же общество может быть между мужичьем? Здесь все-таки на улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь – и сам прой-

дешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий,
на Неву пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попа- дется, все это или мужик, или баба. За что ж себя осу- дить на невежество на всю жизнь свою?
Так говорил дядя, действительный статский совет- ник. Сам же он во всю жизнь свою не ходил по дру- гой улице, кроме той, которая вела к месту его служ- бы, где не было никаких публичных красивых зданий;
не замечал никого из встречных, был ли он генерал или князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже от- роду не был в театре. Все это он говорил единствен- но затем, чтобы затеребить честолюбье и подейство- вать на воображенье молодого человека. В этом, од- нако же, не успел: Тентетников стоял на своем упря- мо. Департаменты и столица стали ему надоедать.
Деревня начинала представляться каким-то приволь- ным приютом, воспоительницею дум и помышлений,
единственным поприщем полезной деятельности. Че- рез недели две после этого разговора был он уже в окрестности мест, где пронеслось его детство. Как стало все припоминаться, как забилось в нем серд- це, когда почувствовал, что он уже вблизи отцовской деревни! Он уже многие места позабыл вовсе и смот- рел любопытно, как новичок, на прекрасные виды. Ко- гда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромно-

го заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем чело- векам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осоко- ром, перераставшим вершину тополя, и когда на во- прос: «Чей лес?» – ему сказали: «Тентетникова»; ко- гда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами,
мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в ви- ду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мо- стами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» – отвечали ему: «Тентетнико- ва»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо несня- тых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же сто- роны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда,
постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместивших- ся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни,
и замелькали кирченые избы мужиков и крытые крас- ными крышами господские строения; когда пылко за- бившееся сердце и без вопроса знало, куды приеха- ло, – ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторг- нулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе? Судьба назначила мне быть обла- дателем земного рая, принцем, а я закабалил себя

в канцелярию писцом! Учившись, воспитавшись, про- светившись, сделавши порядочный запас тех именно сведений, какие требуются для управления людьми,
улучшения целой области, для исполнения многооб- разных обязанностей помещика, являющегося и су- дьей, и распорядителем, и блюстителем порядка, вве- рить это место невеже-управителю! И выбрать вме- сто этого что же? – переписыванье бумаг, что может несравненно лучше производить ничему не учивший- ся кантонист!» И еще раз дал себе названье дурака
Андрей Иванович Тентетников.
А между тем его ожидало другое зрелище. Узнав- ши о приезде барина, населенье всей деревни собра- лося к крыльцу. Пестрые платки, повязки, повойники,
зипуны, бороды всех родов: заступом, лопатой и кли- ном, рыжие, русые и белые, как серебро, покрыли всю площадь. Мужики загремели: «Кормилец, дождались мы тебя!» Бабы заголосили: «Золото, серебро ты сер- дечное!» Стоявшие подале даже подрались от усер- дья продраться. Дряблая старушонка, похожая на су- шеную грушу, прошмыгнула промеж ног других, под- ступила к нему, всплеснула руками и взвизгнула: «Со- плюнчик ты наш, да какой же ты жиденький! изморила тебя окаянная немчура!» – «Пошла ты, баба! – закри- чали ей тут же бороды заступом, лопатой и клином. –
Ишь куды полезла, корявая!» Кто-то приворотил к это-

му такое словцо, от которого один только русский му- жик мог не засмеяться. Барин не выдержал и рассме- ялся, но тем не менее он тронут был глубоко в душе своей. «Столько любви! и за что? – думал он в себе. –
За то, что я никогда не видал их, никогда не занимался ими! Отныне же даю слово разделить с вами труды и занятья ваши! Употреблю все, чтобы помочь вам сде- латься тем, чем вы должны быть, чем вам назначила быть ваша добрая, внутри вас же самих заключенная природа ваша, чтобы не даром была любовь ваша ко мне, чтобы я, точно, был кормилец ваш!»
И действительно, Тентетников не шутя принялся хозяйничать и распоряжаться. Он увидел на месте,
что приказчик был баба и дурак со всеми качествами дрянного приказчика, то есть вел аккуратно счет кур и яиц, пряжи и полотна, приносимых бабами, но не знал ни бельмеса в уборке хлеба и посевах, а в при- бавленье ко всему подозревал мужиков в покушенье на жизнь свою. Дурака приказчика он выгнал, наместо его выбрал другого, бойкого. Оставил мелочи, обра- тил вниманье на главные части, уменьшил барщину,
убавил дни работы на себя, прибавил времени мужи- кам работать на них самих и думал, что теперь дела пойдут наиотличнейшим порядком. Сам стал входить во все, показываться на полях, на гумне, в овинах, на мельницах, у пристани, при грузке и сплавке барок и

плоскодонов.
«Да он, вишь ты, востроногой!» – стали говорить мужики и даже почесывать в затылках, потому что от долговременного бабьего управления они все изряд- но поизленились. Но это продолжалось не долго. Рус- ский мужик сметлив и умен: он понял скоро, что барин хоть и прыток, и есть в нем охота взяться за многое,
но как именно, каким образом взяться, – этого еще не смыслит, говорит как-то чересчур грамотно и затейли- во, мужику невдолбеж и не в науку. Вышло то, что ба- рин и мужик как-то не то чтобы совершенно не поняли друг друга, но просто не спелись вместе, не приспосо- бились выводить одну и ту же ноту. Тентетников стал замечать, что на господской земле все выходило как- то хуже, чем на мужичьей: сеялось раньше, всходило позже. А работали, казалось, хорошо: он сам присут- ствовал и приказал выдать даже по чапорухе водки за усердные труды. У мужиков уже давно колосилась рожь, высыпался овес и кустилось просо, а у него ед- ва начинал только идти хлеб в трубку, пятка колоса еще не завязывалась. Словом, стал замечать барин,
что мужик просто плутует, несмотря на все льготы. По- пробовал было укорить, но получил такой ответ: «Как можно, барин, чтобы мы о господской, то есть, выгоде не радели? Сами изволили видеть, как старались, ко- гда пахали и сеяли: по чапорухе водки приказали по-

дать». Что было на это возражать? «Да отчего ж те- перь вышло скверно?» – допрашивал барин. «Кто его знает! Видно, червь подъел снизу, да и лето, вишь ты,
какое: совсем дождей не было». Но барин видел, что у мужиков червь не подъедал снизу, да и дождь шел как-то странно, полосою: мужику угодил, а на барскую ниву хоть бы каплю выронил. Еще трудней ему было ладить с бабами. То и дело отпрашивались они от ра- бот, жалуясь на тягость барщины. Странное дело! Он уничтожил вовсе всякие приносы холста, ягод, грибов и орехов, наполовину сбавил с них других работ, ду- мая, что бабы обратят это время на домашнее хозяй- ство, обошьют, оденут своих мужей, умножат огоро- ды. Не тут-то было! Праздность, драка, сплетни и вся- кие ссоры завелись между прекрасным полом такие,
что мужья то и дело приходили к нему с такими слова- ми: «Барин, уйми беса-бабу! Точно черт какой! житья нет от ней!» Несколько раз, скрепя свое сердце, хотел он приняться за строгость. Но как быть строгим? Ба- ба приходила такой бабой, так развизгивалась, такая была хворая, больная, таких скверных, гадких наво- рачивала на себя тряпок – уж откуда она их набира- ла, бог ее весть. «Ступай, ступай себе только с глаз моих, бог с тобой!» – говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие видеть, как боль- ная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за ка-