Файл: Том первыйГлава первая.pdf

кую-нибудь репу и так отламывала ей бока, как не су- меет и здоровый мужик. Вздумал он было попробо- вать какую-то школу между ними завести, но от этого вышла такая чепуха, что он и голову повесил, – луч- ше было и не задумывать! Все это значительно охла- дило его рвенье и к хозяйству, и к разбирательному судейскому делу, и вообще к деятельности. При рабо- тах он уже присутствовал почти без вниманья: мысли были далеко, глаза отыскивали посторонние предме- ты. Во время покосов не глядел он на быстрое поды- манье шестидесяти разом кос и мерное с легким шу- мом паденье под ними рядами высокой травы; он гля- дел вместо того на какой-нибудь в стороне извив ре- ки, по берегам которой ходил красноносый, красноно- гий мартын – разумеется, птица, а не человек; он гля- дел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впопе- рек в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать,
и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден был другой мартын, еще не поймав- ший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу. Во время уборки хлебов не глядел он на то, как складывали снопы копнами, крестами, а иногда и просто шишом. Ему не было дела до того,
лениво или шибко метали стога и клали клади. Зажму- ря глаза и приподняв голову кверху, к пространствам небесным, предоставлял он обонянью впивать запах

полей, а слуху – поражаться голосами воздушного пе- вучего населенья, когда оно отовсюду, от небес и от земли, соединяется в один звукосогласный хор, не пе- реча друг другу. Бьет перепел, дергает в траве дергун,
урчат и чиликают перелетающие коноплянки, по неви- димой воздушной лестнице сыплются трели жаворон- ков, и турлыканье журавлей, несущихся в стороне ве- реницею, – точный звон серебряных труб, – слышится в пустоте звонко сотрясающейся пустыни воздушной.
Вблизи ли производилась работа – он был вдали от нее; была ли она вдали – его глаза отыскивали, что было поближе. И был он похож на того рассеянного ученика, который глядит в книгу, но в то же время ви- дит и фигу, подставленную ему товарищем. Наконец и совсем перестал он ходить на работы, бросил со- вершенно и суд, и всякие расправы, засел в комнаты и перестал принимать к себе даже с докладами при- казчика.
Временами из соседей завернет к нему, бывало, от- ставной гусар-поручик, прокуренный насквозь трубоч- ный куряка, или брандер-полковник, мастер и охот- ник на разговоры обо всем. Но и это стало ему надо- едать. Разговоры их начали ему казаться как-то по- верхностными; живое, ловкое обращенье, потрепки по колену и прочие развязности начали ему казаться уже чересчур прямыми и открытыми. Он решился с

ними раззнакомиться и произвел это даже довольно резко. Именно, когда представитель всех полковни- ков-брандеров, наиприятнейший во всех поверхност- ных разговорах обо всем, Варвар Николаич Вишне- покромов приехал к нему затем именно, чтобы наго- вориться вдоволь, коснувшись и политики, и филосо- фии, и литературы, и морали, и даже состоянья фи- нансов в Англии, он выслал сказать, что его нет до- ма, и в то же время имел неосторожность показать- ся перед окошком. Гость и хозяин встретились взора- ми. Один, разумеется, проворчал сквозь зубы: «Ско- тина!», другой послал ему тоже что-то вроде свиньи.
Так и кончилось знакомство. С тех пор не заезжал к нему никто. Уединенье полное водворилось в доме.
Хозяин залез в халат безвыходно, предавши тело без- действию, а мысль – обдумыванью большого сочине- нья о России. Как обдумывалось это сочинение, чита- тель уже видел. День приходил и уходил, однообраз- ный и бесцветный. Нельзя сказать, однако же, чтобы не было минут, в которые как будто пробуждался он ото сна. Когда привозила почта газеты, новые книги и журналы и попадалось ему в печати знакомое имя прежнего товарища, уже преуспевавшего на видном поприще государственной службы или приносивше- го посильную дань наукам и образованью всемирно- му, тайная тихая грусть подступала ему под сердце, и

скорбная, безмолвно-грустная, тихая жалоба на без- действие свое прорывалась невольно. Тогда против- ной и гадкой казалась ему жизнь его. С необыкновен- ной силой воскресало пред ним школьное минувшее время и представал вдруг, как живой, Александр Пет- рович… Градом лились из глаз его слезы, и рыданья продолжались почти весь день.
Что значили эти рыданья? Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испы- танный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощуще- ний не принял последней закалки, и теперь, без упру- гости, бессильна его воля; что слишком для него ра- но умер необыкновенный наставник и нет теперь ни- кого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и ли- шенную упругости немощную волю, – кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, – крикнул душе про- буждающее слово: вперед!– которого жаждет повсю- ду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
Где же тот, кто бы на родном языке русской души на-

шей умел бы нам сказать это всемогущее слово: впе-
ред? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину на- шей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь русского человека? Ка- кими словами, какой любовью заплатил бы ему бла- годарный русский человек. Но веки проходят за века- ми; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дрем- лют непробудно, и редко рождается на Руси муж, уме- ющий произносить его, это всемогущее слово.
Одно обстоятельство чуть было, однако же, не раз- будило Тентетникова и чуть было не произвело пере- ворота в его характере. Случилось что-то вроде люб- ви, но и тут дело как-то свелось на ничего. В сосед- стве, в десяти верстах от его деревни, проживал ге- нерал, отзывавшийся, как мы уже видели, не совсем благосклонно о Тентетникове. Генерал жил генера- лом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приез- жали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визи- тов не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую ско- рей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной. Иногда случается челове- ку во сне увидеть что-то подобное, и с тех пор он уже во всю жизнь свою грезит этим сновиденьем, дей- ствительность для него пропадает навсегда, и он ре- шительно ни на что не годится. Имя ей было Улинь-

ка. Воспиталась она как-то странно. Ее воспитывала англичанка-гувернантка, не знавшая ни слова по-рус- ски. Матери лишилась она еще в детстве. Отцу бы- ло некогда. Впрочем, любя дочь до безумия, он мог только избаловать ее. Необыкновенно трудно изоб- разить портрет ее. Это было что-то живое, как сама жизнь. Она была миловидней, чем красавица; лучше,
чем умна; стройней, воздушней классической женщи- ны. Никак бы нельзя было сказать, какая страна по- ложила на нее свой отпечаток, потому что подобно- го профиля и очертанья лица трудно было где-нибудь отыскать, разве только на античных камеях. Как в ре- бенке, воспитанном на свободе, в ней было все свое- нравно. Если бы кто увидал, как внезапный гнев соби- рал вдруг строгие морщины на прекрасном челе ее и как она спорила пылко с отцом своим, он бы подумал,
что это было капризнейшее созданье. Но гнев бывал у нее только тогда, когда она слышала о какой бы то ни было несправедливости или жестоком поступке с кем бы то ни было. Но как вдруг исчезнул бы этот гнев,
если бы она увидела в несчастии того самого, на ко- го гневалась, как бы вдруг бросила она ему свой ко- шелек не размышляя, умно ли это или глупо, и разо- рвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен! Было в ней что-то стремительное. Когда она говорила, у ней, казалось, все стремилось вослед за

мыслью: выраженье лица, выраженье разговора, дви- женье рук, самые складки платья как бы стремились в ту же сторону, и казалось, как бы она сама вот улетит вослед за собственными ее словами. Ничего не было в ней утаенного. Ни перед кем не побоялась бы она обнаружить своих мыслей, и никакая сила не могла бы ее заставить молчать, когда ей хотелось говорить.
Ее очаровательная, особенная, принадлежавшая ей одной походка была до того бестрепетно-свободна,
что все ей уступало бы невольно дорогу. При ней как- то смущался недобрый человек и немел, а добрый,
даже самый застенчивый, мог разговориться с нею,
как никогда в жизни своей ни с кем, и – странный об- ман! – с первых минут разговора ему уже казалось,
что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в ка- ком-то родном доме, веселым вечером, при радост- ных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Андрей Иванович Тентетников не мог бы никак рас- сказать, как это случилось, что с первого же дни он стал с ней так, как бы знаком был вечно. Неизъяс- нимое, новое чувство вошло к нему в душу. Скучная жизнь его на мгновенье озарилась. Халат на время был оставлен. Не так долго копался он на кровати,
не так долго стоял Михайло с рукомойником в руках.

Растворялись окна в комнатах, и часто владетель кар- тинного поместья долго ходил по темным излучинам своего сада и останавливался по часам перед плени- тельными видами на отдаленья.
Генерал принимал сначала Тентетникова доволь- но хорошо и радушно; но совершенно сойтись между собою они не могли. Разговоры у них всегда оканчи- вались спором и каким-то неприятным ощущеньем с обеих сторон. Генерал не любил противуречья и воз- раженья, хотя в то же время любил поговорить даже и о том, чего не знал вовсе. Тентетников, со своей сто- роны, тоже был человек щекотливый. Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держал- ся до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзяки- на: одна – вдова, другая – старая девка, обе фрейли- ны прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, од- нако же, имевшие значительные связи в Петербурге,
и перед которыми генерал немножко даже подличал.
Тентетникову показалось, что с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти не заме- чал его и обращался как с лицом бессловесным или с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким. Он говорил ему то братец, то любезнейший,
и один раз сказал ему даже ты. Андрея Ивановича

взорвало; кровь бросилась ему в голову. Скрепя серд- це и стиснув зубы, он, однако же, имел присутствие духа сказать необыкновенно учтивым и мягким голо- сом, между тем как пятна выступили на лице его и все внутри его кипело:
– Я должен благодарить вас, генерал, за ваше рас- положение. Вы приглашаете и вызываете меня сло- вом ты на самую тесную дружбу, обязывая и меня также говорить вам ты. Но позвольте вам заметить,
что я помню различие наше в летах, совершенно пре- пятствующее такому фамильярному между нами об- ращению.
Генерал смутился. Собирая слова и мысли, стал он говорить, хотя несколько несвязно, что слово ты бы- ло им сказано не в том смысле, что старику иной раз позволительно сказать молодому человеку ты (о чи- не своем он не упомянул ни слова).
Разумеется, с этих пор знакомство между ними пре- кратилось, и любовь кончилась при самом начале.
Потухнул свет, на минуту было перед ним блеснув- ший, и последовавшие за ним сумерки стали еще су- мрачней. Байбак сызнова залез в халат свой. Все по- воротило сызнова на лежанье и бездействие. В доме завелись гадость и беспорядок. Половая щетка оста- валась по целому дню посреди комнаты вместе с со- ром. Панталоны заходили даже в гостиную. На ще-

голеватом столе перед диваном лежали засаленные подтяжки, точно какое угощенье гостю, и до того стала ничтожной и сонной его жизнь, что не только переста- ли уважать его дворовые люди, но даже чуть не кле- вали домашние куры. Бессильно чертил он на бумаге по целым часам рогульки, домики, избы, телеги, трой- ки или же выписывал «Милостивый государь!» с вос- клицательным знаком всеми почерками и характера- ми. А иногда же, все позабывши, перо чертило само собой, без ведома хозяина, маленькую головку с тон- кими, острыми чертами, с приподнятой легкой прядью волос, упадавшей из-под гребня длинными тонкими кудрями, молодыми обнаженными руками, как бы ле- тевшую, – и в изумленье видел хозяин, как выходил портрет той, с которой портрета не мог бы написать никакой живописец. И еще грустнее становилось ему потом, и, веря тому, что нет на земле счастья, оста- вался он на целый день скучным и безответным.
Таковы были обстоятельства Андрея Ивановича
Тентетникова. Вдруг в один день, подходя к окну обыч- ным порядком, с трубкой и чашкой в руках, заметил он во дворе движенье и некоторую суету. Поварчонок и поломойка бежали отворять вороты, и в воротах по- казались кони, точь-в-точь как лепят иль рисуют их на триумфальных воротах: морда направо, морда на- лево, морда посередине. Свыше их, на козлах – ку-