Файл: Н. Н. Федотова cоциальнофилософский анализ взаимоотношений экономики и общества Глобальный капитализм три великие трансформации Культурная революция Москва 2008 Научная монография.pdf

294
Третья великая трансформация: новая глобализация (
1989 — настоящее время)
Догнать развитые (современные) общества Запада — вот цель, ко- торая стояла перед Россией на всех этапах ее модернизации — в период реформ Александра II, П. Столыпина, во время большевистской модерни- зации и в
90-е годы XX века. Слова о том, что мы должны догнать Европу, можно найти в суждениях Петра I, в сочинениях, начиная с И.И. Пет- рункевича (реформатора эпохи Александра II), в мемуарах А. Витте, в автобиографии Л. Троцкого, в высказываниях И. Сталина и в современ- ных декларациях.
Исторически прогресс в России осуществлялся как на основе несво- боды и поиска коллективных возможностей, так и на основе свободы и поиска персональных возможностей. Но в любом случае за эталон, за норму были приняты развитые капиталистические страны — Европа,
Америка. Именно эта идея обусловливала догоняющий характер модер- низации. Быть похожей на США — заветная мечта Мексики, быть по- хожей на Западную Европу — планы Восточной Европы и евразийских стран, таких, как Россия и Турция. Это обеспечивало поступательность модернизации, ее осуществление шаг за шагом, акцентировало модер- низационный процесс, давало ему видимые цели.
В данной связи встает вопрос о европейской идентичности Рос сии, о стран Юго-Восточной Азии. Из Китая Россия смотрится как Европа, из
Арабских эмиратов Турция предстает совершенно европейской страной, хотя из Франции они выглядят не такой уж и Ев ропой.
Модернизация предполагала следующий ответ на поставленный вопрос: они европейски идентичны тем более, чем более похожи на
Западную Европу. В действительности же европейская идентичность этих стран — это не похожесть на Европу, а их собственная способность быть Европой для своих менее развитых соседей.
Россия делала ошибку в
90-е, 1) отрицая и разрушая свой преж ний опыт, в том числе опыт прежних модернизаций (советский период);
2) продолжая ориентироваться на «догоняющую модель» мо дернизации вместо использования всех наличных черт общества для развития;
3) по- лагая, что завтра здесь должен быть Париж;
4) полагая, что в столкно- вении цивилизаций нам не придется участвовать, и, забывая, что Запад никогда не примет нас до конца (как это происходит с Турцией и Мек- сикой), ибо мы другие;
5) забывая, что и За пад начинает меняться, и догонять уже некого, разве что, как все гда, XIX век.
Значило ли это, что альтернативой модернизма мог стать постмо- дернизм? Выше мы уже ответили на этот вопрос. Бедным, отсталым, посттоталитарным странам трудно выбрать ироническую перспективу отношения к себе, присущую постмодернизму. Такая перспектива воз- можна лишь на фоне удовлетворения первичных потребностей. Со смер-

295
Глава 1. Продолжающийся кризис
реконвенционализации переходного периода: 1960–1990
тельной серьезностью обращаются эти страны к новым вариантам свет- лого будущего, и только поражения, неудачи вводят в арсенал аргумен- тов идеологов иронические идеи диалектики «распада-становления», вовсе лишенные комизма для тех, кто социально не защищен.
Кроме того, постмодернистская ирония не воплощается в проект.
Трудно понять, что на ее основе может возникнуть в России. Любимое ди тя постмодернизма — маргиналы не распознаны ни в пролетари ате, ни в маргиналах посткоммунистической эпохи, а ведь они во мно гом были ими. «Сон разума рождает чудовищ», и какие чудовища могли вы- расти из попыток постмодернизации в России, никто не знает. Не исклю- чено, что новый изоляционизм, поворот только к Азии, рефеодализа цию.
Постмодернизация, исправляя некоторые недостатки неомодерни зации и неомодернизма, еще не проявила своих худших сторон. Поэтому, кри- тикуя неомодернизм, мы не считаем постмодернизационные теории альтернативой.
Революционная «закваска» толкает к поиску быстрых путей, к на- хождению путей, а не объяснений, понимания и менеджмента социаль- ных трансформаций.
В экономическом плане конец неомодернизму и неолиберализму (в теоретическом смысле) был положен заявлением российских и амери- канских экономистов (Л. Абалкина, О. Богомолова, В. Ма ка ро ва, С. Ша- талина, Ю. Яременко, Д. Львова, американских экономистов, лауреатов
Нобелевской премии Л. Клейна, В. Леонтьева, Дж. Тобина, проф. М. Ин- трилигейтора, М. Поумера). Это заявление было опубликовано накану- не президентских выборов
1996 года и было адресовано любому побе- дителю президентской гонки. В нем подведен урок неомодернизации, и дана его критика совсем не в духе постмодернизации. Отмечая неуда- чи реформ, экономисты выдвигают пять принципов новой экономиче- ской политики.
1. Увеличение роли государства в экономике, подобно тому, как это происходит в смешанных экономиках США, Швеции и Гер ма нии.
2. Правительственные меры против криминализации экономики.
3. Государственные меры против депрессии в производстве.
4. Серьезные изменения в социальных отношениях и социальной защите.
5. «Государство должно признать, что если и существует “секрет” рыночной экономики, то он состоит не в частной собственности, а в конкуренции»
1 1
Новая экономическая политика для России // Независимая газета.
1996.
1 июля. С. 1, 4.

296
Третья великая трансформация: новая глобализация (
1989 — настоящее время)
Тем самым предлагался курс на восстановление потерь, стабилиза- цию, сохранение демократии и вхождение в мировое сообщество, не порывающее с ориентацией на Запад, но он трудно поддается определе- нию. В экономическом плане это неокейнсианство, но в плане раз вития это модель для посткоммунистических стран, та модель, о необходимо- сти которой, кстати, заявлял и признанный неолиберал М. Фридман
1
г) Демодернизация. Воля вместо свободы
Парадигма российской истории, по словам В.О. Ключевского, следую- щая: «Государство пухло, народ хирел». Нет сомнений в том, что
1990-е годы в России дали одну из самых убедительных иллюстраций этой фор- мулы.
Возникает, однако, вопрос: почему же хиреющий народ продолжал поддерживать и выбирать ту власть, которой он этим был прямо обязан?
Коммунисты считали, что его одурачили, навязали ему антикоммуни- стическое мировидение назойливой пропагандой, фальсифицировали выборы, кое-где подкупили, кое-где обманули. Неолибералы считали, что народ выбрал свободу и никогда более не вернется к коммунизму как символу насилия, что народ прозрел. Не хотелось бы брать в расчет коммунистическую подозрительность и ту долю реального влияния, которую красно-белая упрощающая схема телеэфира сыграла в прези- дентских выборах
1996 года. Хотелось бы показать только одно: что са- мому хиреющему народу было привлекательно в этой власти. Дейст ви- тельно ли свобода? Действительно ли демократия?
Демократия, свобода Запада предстают как механизм, части кото- рого жестко соединены в работающую конструкцию. Демократия — это действующий механизм, основанный на сдержках и противовесах, ба- лансах и взаимодействиях, ответственности и дисциплине. Демократия
— это социальная и политическая машина, в которой, чтобы она работа- ла, нужно действовать по определенным правилам. Демократия умень- шает риск ошибиться в лидерах из-за многообразных систем проверок и подстраховок. Сюда входят принципы: свобода, правовое государство, конституция, естественное равенство, социальная справедливость, ры- ночное хозяйство, но все эти принципы сразу же материализуются в части социального механизма, в основе которого — труд и производство.
Америка, по существу, — коммерческая республика, организовавшая свободу производства и реализации продукта и защитившая ее полити- ческой системой. У этой машины есть проблемы, о которых здесь не
1
Фридман М. Четыре шага к свободе // Общественные науки и современ- ность.
1993. № 3.

297
Глава 1. Продолжающийся кризис
реконвенционализации переходного периода: 1960–1990
стоит говорить. Но важно сказать, что в России того периода укорени- лось представление о демократии как об антикоммунизме, как о свобо- де ото всего, как о словах, как об имени, присваиваемом одной группе в пику плохому «недемократическому» противнику, хотя на деле это ничего общего с демократией не имело. Не имело к ней отношения по- нимание свободы как естественного состояния, анархии или вместили- ща всего, чего угодно. Все эти трактовки свободы, которые у нас испове- довали все от мала до велика, от правителей, неолиберальных идеологов и их политических оппонентов до народа, никакого отношения не име- ют к свободе как форме политической и цивилизационной организации общества. Однако эти трактовки являлись доминирующими в россий- ском обществе.
Негативная мобилизация, в которую оказалось брошенным наше общество, заставила людей искать источники выживания — натуральное хозяйство, купля-продажа, любые виды непрофессиональной деятель- ности. Доцент вуза, продававший в свободное время средства от тара- канов, жил на деньги от этого бизнеса (не будем ставить кавычек), а вовсе не на свою не всегда выплачиваемую доцентскую зарплату. Быв- ший токарь, безработный после закрытия завода, продавал косметику в парикмахерских и больше не сожалел о заводе, поскольку ему хватало получаемых за два часа работы в день денег на жизнь. Продавец, стоящий на морозе, думал, как бы согреться, но уже не хотел работать в цеху, ходить на работу каждый день и пр. Коммунистическое и неолибераль- ное объяснение причин провала коммунистов на выборах фиксировало только часть истины — были слои населения, поддавшиеся агитации, и были люди, верящие в свободу как отсутствие коммунизма, но базовую тенденцию — появление огромного слоя людей, которые боялись ком- мунистов по совершенно особым неполитическим причинам, они не видели. Чего же боялись насчитывающие миллионы массы людей? Они боялись не политической несвободы, не лагерей, которыми так пугали, они боялись, что коммунисты их заставят работать — вернут к их стан- кам, цехам, полям и фермам. Они не хотели уже оставить частный извоз, морозную палатку, свой огород, сомнительный бизнес и пр., не говоря уже о криминальных делах, в которые пока еще, слава богу, было во- влечено не все самодеятельное население. Миллионы людей не хотели уйти из натурального хозяйства и видели в этом свободу в ее традици- онном российском исполнении — волю (вместо свободы как политиче- ской системы и цивилизующей силы).
Этот русский путь явился особым, поскольку он характеризовал Рос- сию как западную страну по своим целям модернизации и как азиат скую по способам их достижения — рефеодализация, натуральное хозяй ство.

298
Третья великая трансформация: новая глобализация (
1989 — настоящее время)
Цели предполагали прогресс, вступление на путь развития, сходный с избранными или выпавшими на долю западных государств, ускорение развития. Средства заимствованы из азиатских деспотий или похожи на них. Сопротивление — бунт, свобода как своеволие. Это противоречие воспроизводилось с постоянством архетипа. Причина этого — не в на- циональном характере, не только в склонности правящего слоя к злоу- потреблению властью, а в исторической судьбе народа. В ее основе — стремление к прогрессу, несмотря на низкий экономический старт и незрелость предпосылок к быстрому развитию.
Анархическое понимание свободы типично для России.
В России
обнаруживается вторичная ценность свободы в сравнении с равенством
и справедливостью, а также тяготение к анархическому представлению
о свободе как воле. Неолиберализм, высмеяв традиционные ценности равенства и справедливости, настаивал на концепте абсо лютной свобо- ды, которая легко перетолковывалась в российских услови ях в волю и своеволие. Переход к естественному состоянию и был избран как путь формирования капитализма в России вместо модернизации, капитализ- ма и демократии. Итог этого — дорога назад, к старому русскому архети- пу воли, выработанному в противовес государственному деспотизму.
Почему именно архаические представления заполнили возникаю- щую пустоту? Подобно тому как старый человек не помнит порой вче- рашних событий, но отчетливо представляет обстоятельства детства, народы тоже в условиях разрушения их привычного уклада возвраща- ются к давнему прошлому, закрепленному в их национальный код. Это хорошо показано в серии статей А.С. Ахиезера, опубликованных журна- лом «Рубежи» (
1995
–
1997
гг.). Россия, будучи частично традиционным, частично модернизированным обществом, имела предпосылки запол- нить разрушенную часть архаическим содержанием.
Про российскую реформу
1990-х нельзя сказать, что она провалилась.
Она просто не началась. Исчез не очень зажиточный советский средний класс и не сформировался новый, существовали только богатые и бедные, и казалось, что скоро, как в Перу, на крышах богатых вилл будут сто ять пулеметы. Догоняющая модернизация и неомодернизм не реализовы- вались. Причина этого — невнятность цели, неясность того, какую ста- дию западного развития догоняла страна, неолиберальная идеология с ее полаганием на абсолютно свободного индивида. Даже буржуазный индивид только теоретически отвечает требованиям неолиберального стремления к максимуму благ, граждане России не имели в массе такого уровня консьюмеристской мотивации и условий для законного обога- щения. Некоторые полагают, что естественное состояние таило в себе много возможностей, в том числе и возможность появления ростков де-