Файл: Юнг.doc

лись ради посвящения в Элевсин, Самофракию и Египет. В Египет с

подобными целями совершались самые настоящие туристические воя-

жи.

Боги Эллады и Рима гибли от той же болезни, что и наши христиан-

ские символы. Как и сегодня, люди тогда обнаружили, что ранее со-

всем не задумывались о своих богах. Чужие боги, напротив, обладали

нерастраченной мана. Их имена были необычны и непонятны, деяния

темны в отличие от хорошо известной скандальной хроники Олимпа.

Азиатские символы были недоступны пониманию, а потому не каза-

лись банальными в отличие от собственных состарившихся богов. Без-

оглядное принятие нового и отбрасывание старого не превращались

тогда в проблему.

Является ли это проблемой сегодня? Можем ли мы облечься, как в

новое платье, в готовые символы, выросшие на азиатской экзотической

почве, пропитанные чужой кровью, воспетые на чуждых языках,

вскормленные чужими культами, развивавшиеся по ходу чужой исто-

рии? Нищий, нарядившийся в княжеское одеяние, или князь в нищен-

ских лохмотьях? Конечно, и это возможно, хотя может быть в нас са-

мих еще жив наказ - не устраивать маскарад, а шить самим свою

одежду.

Я убежден в том, что растущая скудость символов не лишена смыс-

ла. Подобное развитие обладает внутренней последовательностью. Те-

ряется все то, о чем не задумываются, что тем самым не вступает в ос-

мысленное отношение с развивающимся сознанием. Тот, кто сегодня

пытается, подобно теософам, прикрыть собственную наготу роскошью

восточных одежд , просто не верен своей истории. Сначала приложили

все усилия, чтобы стать нищими изнутри, а потом позируют в виде те-

атрального индийского царя. Мне кажется, что лучше уж признаться в

собственной духовной нищете и утрате символов, чем претендовать

на владение богатствами, законными наследниками которых мы ни в

коем случае не являемся. Нам по праву принадлежит наследство хри-

стианской символики, только мы его где-то растратили. Мы дали пасть

построенному нашими отцами дому, а теперь пытаемся влезть в вос-

точные дворцы, о которых наши предки не имели ни малейшего поня-

тия. Тот, кто лишился исторических символов и не способен удовлет-

вориться <эрзацем>, оказывается сегодня в тяжелом положении. Перед

ним зияет ничто, от которого он в страхе отворачивается. Хуже того,

вакуум заполняется абсурдными политическими и социальными идея-

ми, отличительным признаком которых является духовная опустошен-

ность. Не удовлетворяющийся школьным всезнайством вынужден чес-

тно признаться, что у него осталось лишь так называемое доверие к

Богу. Тем самым выявляется - еще более отчетливо - растущее чув-

ство страха. И не без оснований - чем ближе Бог, тем большей кажет-

ся опасность. Признаваться в собственной духовной бедности не менее

опасно: кто беден, тот полон желаний, а желающий навлекает на себя

судьбу. Как верно гласит швейцарская поговорка: <За богатым стоит

один дьявол, за бедняком - два>. Подобно тому как в христианстве

обет мирской бедности применим по отношению к благам мира сего,

духовная бедность означает отречение от фальшивых богатств духа -

не только от скудных остатков великого прошлого, именуемых сегодня

<протестантской церковью>, но также от всех экзотических соблазнов.

Она необходима, чтобы в холодном свете сознания возникла картина

оголенного мира. Эту бедность мы унаследовали уже от наших отцов.

Мне вспоминается подготовка к конфирмации, которую проводил мой

собственный отец. Катехизис был невыразимо скучен. Я перелистал

как-то эту книжечку, чтобы найти хоть что-то интересное, и мой

взгляд упал на параграфы о троичности. Это заинтересовало меня, и я

с нетерпением стал дожидаться, когда мы дойдем на уроках до этого

раздела. Когда же пришел этот долгожданный час, мой отец сказал:

<Данный раздел мы пропустим, я тут сам ничего не понимаю>. Так бы-

ла похоронена моя последняя надежда. Хотя я удивился честности мое-

го отца, это не помешайте мне с той поры смертельно скучать, слушая

все толки о религии.

Наш интеллект неслыханно обогатился вместе с разрушением наше-

го духовного дома. Мы убедились к настоящему времени, что даже с

постройкой самого большого телескопа в Америке мы нс откроем за

звездными туманностями эмпирей, что наш взгляд обречен на блужда-

ние в мертвой пустоте неизмеримых пространств. Не будет нам лучше

и от того, что откроет математическая физика в мире бесконечно мало-

го. Наконец, мы обращаемся к мудрости всех времен и всех народов и

обнаруживаем, что все по-настоящему ценное уже давно было выска-

зано на самом прекрасном языке. Подобно жадным детям мы протяги-

ваем руку к этим сокровищам мудрости и думаем, что если нам удаст-

ся их схватить, то они уже наши. Но мы не способны оценить то, что

хватаем, руки устают, а сокровища все время ускользают. Они перед

нами, повсюду, насколько хватает глаз. Все богатства превращаются в

воду, как у того ученика чародея, который тонет в им самим вызван-

ных водах . Ученик чародея придерживается спасительного заблужде-

ния, согласно которому одна мудрость хороша, а другая плоха. Из та-

кого рода учеников выходят беспокойные больные, верующие в собст-

венную пророческую миссию. Искусственное разделение истинной и

ложной мудрости ведет к такому напряжению в душе, что из него рож-

даются одиночество и мания, подобные тем, что характерны для мор-

финистов, мечтающих найти сотоварищей по пороку.

Когда улетучивается принадлежащее нам по праву родства наслед-

ство, тогда мы можем сказать вместе с Гераклитом, что наш дух спу-

скается со своих огненных высот. Обретая тяжесть, дух превращается в

воду, а интеллект с его люциферовской гордыней овладевает престо-

лом духа. Patris potestas над душой может себе позволить дух, но ни-

как не земнорожденный интеллект, являющийся мечом или молотом в

руках человека, но не творцом его духовного мира, отцом души. Это

хорошо отмечено Клагесом, решительным было восстановление при-

оритета духа и у Шелера - оба мыслителя принадлежат к той мировой

эпохе, когда дух является уже не свыше, не в виде огня, а пребывает

внизу в виде воды. Путьдуши, ищущей потерянного отца, - подобно

Софии, ищущей Бюфос , - ведет к водам, к этому темному зеркалу,

лежащему в основании души. Избравший себе в удел духовную бед-

ность (подлинное наследие пережитого до конца протестантизма)

вступает на путь души, ведущий к водам. Вода - это не прием мета-

форической речи, но жизненный символ пребывающей во тьме души.

Лучше проиллюстрировать это на конкретном примере (на месте этого

человека могли бы оказаться многие другие).

Протестантскому теологу часто снился один и тот же сон: он стоит

на склоне, внизу лежит глубокая долина, а в ней темное озеро. Во сне

он знает, что до сего момента что-то препятствовало ему приблизиться

к озеру. На этот раз он решается подойти к воде. Когда он приближает-

ся к берегу, становится темно и тревожно, и вдруг порыв ветра пробе-

гает по поверхности воды. Тут его охватывает панический страх, и он

просыпается.

Этот сон содержит природную символику. Сновидец нисходит к соб-

ственным глубинам, и путь его ведет к таинственной воде. И здесь со-

вершается чудо купальни Вифезда : спускается ангел и возмущает

воды, которые тем самым становятся исцеляющими. Во сне это ветер,

Пневма, дующий туда, куда пожелает. Требуется нисхождение чело-

века к воде, чтобы вызвать чудо оживления вод. Дуновение духа, про-

скользнувшее по темной воде, является страшным, как и все то, при-

чиной чего не выступает сам человек, либо причину чего он не знает.

Это указание на невидимое присутствие, на нумен. Ни человеческое

ожидание,ни волевые усилия не могут даровать ему жизни. Дух живет

у самого себя, и дрожь охватывает человека, если дух для него до той

поры сводился к тому, вп что верят, что сами делают, о чем написано в

книгах или о чем говорят другие люди. Когда же дух спонтанно явля-

ется, то его принимают за привидение, и примитивный страх овладева-

ет рассудком. Так описали мне деяния ночных богов старики племени

Элгоньи в Кении, называя их <делателями страха>. <Он приходит к те-

бе. - говорят они, - как холодный порыв ветра. И ты дрожишь, а он

кружится и насвистывает в высокой траве>. Таков африканский Пан,

бродящий с тростниковой флейтой и пугающий пастухов.

Но точно так же пугало во сне дуновение духа и нашего пастора, па-

стуха стад, подошедшего в сумерках к поросшему тростником берегу, к

водам, лежащим в глубокой долине души. К природе, к деревьям, ска-

лам и источникам вод спускается некогда огненный дух, подобно тому

старцу в <Заратустре> Ницше, что устал от человечества и удалился в

лес, чтобы вместе с медведями бурчанием приветствовать творца. Ви-

димо, нужно вступить на ведущий всегда вниз путь вод,чтобы поднять

вверх клад, драгоценное наследие отцов. В гностическом гимне о душе

сын посылается родителями искать жемчужину, утерянную из короны

его отца-короля. Она покоится на дне охраняемого драконом глубокого

колодца, расположенного в Египте - земле сладострастия и опьяне-

ния, физического и духовного изобилия. Сын и наследник отправляет-

ся, чтобы вернуть драгоценность, но забывает о своей задаче, о самом

себе, предастся мирской жизни Египта, чувственным оргиям, пока

письмо отца не напоминает ему, в чем состоит его долг. Он собирается

в путь к водам, погружается в темную глубину колодца, на дне которо-

го находит жемчужину. Она приводит его в конце концов к высшему

блаженству.

Этот приписываемый Бардесану гимн принадлежит временам, кото-

рые во многом подобны нашему времени. Человечество искало и жда-

ло, и была рыба - Levatus de profundo* - из источника, ставшего сим-

волом исцеления13. Пока я писал эти строки, мне пришито письмо из

Ванкувера, написанное рукой неизвестного мне человека. Он дивился

собственным сновидениям, в которых он постоянно имеет дело с водой:

<Почти все время мне снится вода: либо я принимаю ванну, либо вода

переполняет ватерклозет, либо лопается труба, либо мой дом сдвигает-

ся к краю воды, либо кто-то из знакомых тонет, либо я сам стараюсь

выбраться из воды, либо я принимаю ванну, а она переполнена> и т.д.

Вода является чаще всего встречающимся символом бессознательно-

го. Покоящееся в низинах море - это лежащее ниже уровня сознания

бессознательное. По этой причине оно часто обозначается как <подсоз-

нательное>, нередко с неприятным привкусом неполноценного созна-

ния. Вода есть <дух дольний>, водяной дракон даосизма, природа кото-

рого подобна воде, Ян, принятый в лоно Инь. Психологически вода оз-

начает ставший бессознательным дух. Поэтому сон геолога говорил

ему, что в водах он может почувствовать действие животворного духа,

исцеляющего подобно купальне Вифезда. Погружение в глубины всег-

да предшествует подъему. Так, другому теологу** снилось, что он уви-

дел на горе замок Св. Грааля14. Он идет по дороге, подводящей, кажет-

* См.: Augustin. Confess. Lib. XIII. Cap. XXI.

** Нет ничего идивительного в том, что мы вновь встречаемся со снововидением теолога, поскольку священник по самой своей профессии имеет дело с мотивом восхождения. Он должен настолько часто говорить о нем, что напрашивается вопрос о его собственном духовном восхождении.

ся, к самому подножию горы, к пачалу подъема. Приблизивщись к горе, он обнаруживает, к своему величайшему удивлению, что от горы его отделяет пропасть, узкий и глубокий обрыв, далеко внизу шумят подземные воды. Но к этим глубинам по круче спускается тропинка, которая вьется вверх и по другой стороне. Тут видение померкло, и спящий проснулся. И в даннном случае сон говорит о стремлении подняться к сверкающей вершине и о необходимости сначала погрузиться в темные глубины, снять с них покров, что является непременным условием восхождения. В этих глубинах таится опасность; благоразумный избегает опасности, но тем самым теряет и то благо, добится которого невозможно без смелости и риска.

Истолкование сновидений сталкивается с сильным сопротивлением со стороны сознания, знающего <дух> только как нечто пребывающее в вышине. По видимости <дух> всегда нисходит сверху, а снизу поднимается все мутное и дурное. При таком понимании <дух> означает высшую свободу, парение над глубинами, выход из темницы хтонического. Такое понимание оказывается убежищем для всех страшащихся <становления>. Вода, напротив, по-земному осязаема, она является текучестью тел, над которыми господствуют влечения, это кровь и кровожадность, животный запах и отягченость телесной страстью. Бессознательна та душа, которая скрывается от дневного света сознания - духовно и морально ясного - в той части нервной системы, которая с давних времен называется Sympathicus. В отличие от цереброспинальной системы, поддерживающей восприятие и мускульную деятельность, дающей власть над окружающим пространством, симпатическая система, не имея специальных органов чувств, сохраняет жизненное равновесие. Через возбуждение этой системы пролегает таинственный путь не только к ветям о внутренней сущности чужой жизни, но и к деятельности, изучаемой ею. Симпатическая система является наружной яастью коллективной жизни и подлинным основанием participation mystique, тогда как цереброспиальная функция возвышается над нею в виде множества обособленных <Я>. Поэтому она уловима только посрдством того, что имеет пространственную поверхность, внешность. В последней все переживает как внешнее, в первой - как внутреннее. Бессознательное обычно считают чем-то вроде футляра, в котором заключено интимно-личностное, т.е. примерно тем, что Библия называет <сердцем>, и что, помимо всего прочего, содержит и все дурные помыслы. В камерах сердца обитают элые духи крови, внезапного гнева и чувствительных причтрастий. Так выглядит бессонательное с точки зрения сознания. Но сознание, по своей сущности, является родом деятельности большого головного мозга; оно раскладывает все на составные части и способно видеть все лишь в индивидуальном обличиье. Не исключая и бессознательного, которое трактуется им как мое бессознательное. Тем самым погружение в бессознательное понимается как спуск в полные влечения теснины эгоцентрической субъективности. Мы оказываемся в тупике, хотя думаем, что освобождаемся, занимаясь ловлей всех тех злых зверей, что населяют пещеру подземного мира души.