Файл: Юнг.doc

ники, философы и даже ученые обязаны своими лучшими идеями

вдохновению, которое внезапно появилось из бессознательного. Спо-

собность достичь богатого источника такого материала и эффективно

перевести его в философию, литературу, музыку или научное откры-

тие - одно из свойств тех, кого называют гениями.

Ясные доказательства такого факта мы можем найти в истории са-

мой науки. Например, французский математик Пуанкаре и химик Ке-

куле обязаны своим важным научным открытием (что признают они

сами) внезапным <откровениям> из бессознательного. Так называемый

<мистический> опыт французского философа Декарта включил в себя

подобное внезапное откровение, во вспышке которого он увидел <поря-

док всех наук>. Английский писатель Роберт Льюис Стивенсон потра-

тил годы в поисках истории, которая иллюстрировала бы его <сильное

чувство двойственности человеческого бытия>, когда вдруг во сне ему

открылся сюжет <Доктора Джекиля и мистера Хайда>.

Позже я детально опишу, каким образом подобный материал возни-

кает из бессознательного, и исследую формы, в которых это бессозна-

тельное выражается. Сейчас же я просто хочу отметить, что способ-

ность человеческой психики продуцировать новый материал особенно

значительна, когда имеешь дело с символами сна; в своей профессио-

нальной практике я постоянно обнаруживал, что образы и идеи, содер-

жащиеся в снах, не могут быть объясненными лишь в терминах памя-

ти. Они выражают новые мысли, которые еще никогда не достигали

порога сознания.

Функция снов

Обсуждение некоторых подробностей происхождения наших снов

диктовалось тем, что эта почва, из которой произрастает большинство

символов. К сожалению, они трудны для понимания. Как я уже указы-

вал, сон совершенно не похож на историю из жизни сознательного ра-

зума. В обыденной ситуации мы думаем над тем, что хотим сказать,

выбираем наиболее выразительный способ передачи мысли и пытаемся

сделать наш рассказ логически связанным. Например, грамотный че-

ловек будет избегать слишком сложных метафор, дабы не создавать

путаницы в понимании. Но сны имеют иное строение. Образы, кажу-

щиеся противоречивыми, смешно толпящимися в спящем мозгу, утра-

ченное чувство нормального времени, даже самые обычные вещи во

сне могут принять загадочный и угрожающий вид.

Может показаться странным, что бессознательное располагает свой

материал столь отлично от принятых норм, которые мы, бодрствуя, на-

кладываем на наши мысли. Каждый, кто помедлит минутку, чтобы

вспомнить сон, признает эту разницу главной причиной, по которой

сны считаются такими трудными для понимания. Они не имеют смыс-

ла в терминах состояния бодрствования, и потому мы склонны или не

принимать их во внимание, или считать <баламутящими воду>.

Возможно, в этом будет легче разобраться, если вначале мы осозна-

ем, что идеи, с которыми мы имеем дело в нашей, по всей видимости,

дисциплинированной жизни, совсем не так ясны, как нам хотелось бы

в это верить. Напротив, их смысл (и эмоциональное значение для нас)

становится тем менее точным, чем ближе мы их рассматриваем. При-

чина же кроется в том, что все, что мы слышали или пережили, может

становиться подпороговым, т.е. может погружаться в бессознательное.

И даже то, что мы удерживаем в сознании и можем воспроизвести их

по собственному желанию, приобретает бессознательные оттенки, ок-

рашивающие ту или иную мысль всякий раз, как мы се воспроизводим.

Наше сознательное впечатление быстро усваивает элемент бессозна-

тельного смысла, который фактически значим для нас, хотя сознатель-

но мы не признаем существования этого подпорогового смысла или то-

го, что сознательное и бессознательное смешиваются и результируют

являющийся нам смысл.

Конечно, такие психические оттенки различны у разных людей.

Каждый из нас воспринимает абстрактные и общие положения инди-

видуально, в контексте собственного разума. Когда в разговоре я ис-

пользую такие понятия как <государство>, <деньги>, <здоровье> или

<общество>, я допускаю, что мои слушатели понимают под ними при-

мерно то же, что и я. Но слово <примерно> здесь .важно. Ведь любое

слово для одного человека слегка отлично по смыслу, чем для другого,

даже среди людей одинаковой культуры. Причиной такого колебания

(непостоянства смысла) является то, что общее понятие воспринимает-

ся в индивидуальном контексте и поэтому понимается и используется

индивидуально. И разница в смыслах, естественно, оказывается наи-

более значительной для людей с разным социальным, политическим,

религиозным или психологическим опытом.

Пока понятия формулируются только словами, вариации почти не-

заметны и не играют практической роли. Но когда требуется точное

определение или подробное объяснение, можно внезапно обнаружить

поразительную разницу не только в чисто интеллектуальном понима-

нии термина, но особенно в его эмоциональном тоне и приложении.

Как правило, эти различия подпороговы и потому никогда не осозна-

ются.

Обычно этими различиями пренебрегают, считая их избыточными

нюансами смысла, имеющими мало отношения к практическим по-

вседневным нуждам. Но тот факт, что они существуют, показывает,

что даже самое практическое содержание сознания содержит вокруг

себя полумглу неопределенности. Даже наиболее тщательно сформу-

лированные философские или математические понятия (определе-

ния) , которые, как мы полагаем, не содержат в себе ничего кроме того,

что мы в них вложили, тем не менее представляют большее, чем мы

полагаем. Они оказываются порождением психики и как таковое час-

тично непознаваемы. Простые числа, которыми мы пользуемся при

счете, значат больше, чем мы думаем. Одновременно они являют собой

мифологический элемент (для пифагорейцев числа представлялись

священными), но, разумеется, мы этого не учитываем, когда пользу-

емся ими в бытовых целях.

Каждое понятие в нашем сознающем разуме имеет свои психиче-

ские связи, ассоциации. Так как такие связи могут различаться по ин-

тенсивности (в соответствии с важностью того или иного понятия для

нашей целостной личности или в отношении к другим понятиям, иде-

ям и даже комплексам, с которыми оно ассоциируется в нашем бессоз-

нательном), то они способны менять <нормальный> характер понятия.

Последнее может приобрести совершенно отличный смысл, если сме-

стится ниже уровня сознания.

Эти подпороговые составляющие всего с нами происходящего могут

играть незначительную роль в нашей повседневной жизни. Но при

анализе снов, когда психолог имеет дело с проявлениями бессознатель-

ного, они очень существенны, так как являются корнями, хотя и почти

незаметными, наших сознательных мыслей. Поэтому обычные предме-

ты и идеи во сне могут приобретать столь мощное психическое значе-

ние, что мы можем проснуться в страшной тревоге, хотя, казалось бы,

во сне мы не увидели ничего дурного - лишь запертую комнату или

пропущенный поезд.

Образы, являющиеся в снах, намного более жизненны и живописны,

чем соответствующие им понятия и переживания в яви. Одна из при-

чин этого заключается в том, что во сне понятия могут выражать свое

бессознательное значение. В своих результатах сознательных мыслей

мы ограничиваем себя пределами рациональных утверждений - ут-

верждений, которые значительно бледнее, так как мы снимаем с них

большую часть психических связей.

Я вспоминаю свой собственный сон, который мне трудно было ос-

мыслить. В этом сне некий человек пытался подойти ко мне сзади и за-

прыгнуть мне на спину. Я ничего о нем не знал кроме того, что однаж-

ды он подхватил мою реплику и лихо спародировал ее. И я никак не

мог увидеть связи между этим фактом и его попыткой во сне прыгнуть

на меня. В моей профессиональной жизни часто случалось так, что

кто-нибудь искажал мысль, которую я высказывал, но едва ли мне

пришло бы в голову рассердиться по этому поводу. Есть известная цен-

ность в сохранении сознательного контроля над эмоциональными ре-

акциями, и вскорости я добрался до сути этого сна. В нем использова-

лось австрийское ходячее выражение, переведенное в зрительный об-

раз. Эта фраза, довольно распространенная в быту, - <ты можешь за-

лезть мне на спину>, означает следующее: <мне все равно, что ты гово-

ришь обо мне>. Американским эквивалентом подобного сна было бы:

<иди, прыгни в озеро>.

Можно было бы сказать, что сон представлялся символическим, по-

скольку он не выражал ситуацию непосредственно, но косвенно, с по-

мощью метафоры, которую я сначала не мог понять. Когда подобное

случается (а такое бывает часто), то это не преднамеренный <обман>

сна, но всего лишь отражение недостатка в нашем понимании эмоцио-

нально нагруженного образного языка. В своем каждодневном опыте

нам необходимо определять вещи как можно точнее, и поэтому мы на-

учились отвергать издержки декоративной фантазии языка и мыслей,

теряя таким образом качества, столь характерные для первобытного

сознания. Большинство из нас склонно приписывать бессознательному

те нереальные психические ассоциации, которые вызывают тот или

иной объект или идея. Первобытные же представители, со своей сторо-

ны, по-прежнему признают существование психических качеств за

предметами внешнего мира; они наделяют животных, растения или

камни силами, которые мы считаем неестественными и неприемлемы-

ми.

Обитатель африканских джунглей воспринимает ночное видение в

лице знахаря, который временно принял его очертания. Или он прини-

мает его за лесную душу, или духа предка своего племени. Дерево мо-

жет играть жизненно важную роль в судьбе дикаря, очевидно, переда-

вая ему свою собственную душу и голос, и со своей стороны сам чело-

век сопряжен с чувством, что он разделяет его судьбу, судьбу дерева. В

Южной Америке есть индейцы, убежденные, что они попугаи красный

арара, хотя и знают, что у них нет перьев, крыльев и клюва. Для дика-

ря предметы не имеют столь отчетливых границ, какие они приобрета-

ют в наших <рациональных обществах>.

То, что психологи называют психической идентичностью или <мис-

тическим участием>, устранено из нашего предметного мира. А это как

раз и есть тот нимб, тот ореол бессознательных ассоциаций, который

придает такой красочный и фантастический смысл первобытному ми-

ру. Мы утратили его до такой степени, что при встрече совершенно не

узнаем. В нас самих подобные вещи умещаются ниже порога восприятия; когда же они случайно выходят на поверхность сознания, мы счи-'

таем, что здесь уже не все в порядке. Неоднократно мне приходилось

консультировать высокообразованных и интеллигентных людей, кото-

рые видели глубоко потрясшие их сны, сталкивались с фантазиями или

видениями. Они считали, что никто в здравом уме и трезвой памяти

ничего подобного испытывать не может, а тот, кто все же сталкивается

с подобным, явно не в своем уме. Один богослов однажды сказал мне,

что видения Иезекииля не что иное как болезненные симптомы, и что

когда Моисей и другие пророки слышали <голоса>, обращен>

они страдали от галлюцинаций. Можете себе представить весь его

ужас, когда нечто подобное <неожиданно> произошло с ним. Мы на-

столько привыкли к <очевидно> рациональной природе нашего мира,

что уже не можем представить себе ничего выходящего за рамки здра-

вого смысла. Дикарь, сталкиваясь с шокирующими явления, не со-мневается в собственной психической полноценности; он размышляет

о фетишах, духах или богах.

Однако наши эмоции, в сущности, те же. Ужасы, порождаемые на-

шей рафинированной цивилизацией, могут оказаться еще более угро-

жающими, чем те, которые дикари приписывают демонам. Порой по-

ложение современного цивилизованного человека напоминает мне од-

ного психического больного из моей клиники, который сам некогда был

врачом. Однажды утром я спросил его, как дела. Он ответил, что про-

вел изумительную ночь, дезинфицируя небо сулемой, но в ходе такой

санитарной обработки Бога ему обнаружить не удалось. Здесь мы име-

ем налицо невроз или нечто похуже. Вместо Бога или <страха Бога>