Файл: Конституционное право на свободу и личную неприкосновенность (Генезис права на свободу и личную неприкосновенность).pdf

Но все эти обстоятельства не должны оцениваться как статичные, неизменяющиеся: то, что имело значение в начале следственных действий, может утратить значимость после предъявления обвинения и передачи дела в суд.

Данную позицию Суд тщательно отработал, не в последнюю очередь благодаря российским жалобам: «Европейский суд приемлет тот аргумент, что опасения в воспрепятствовании следствию вкупе с подозрениями, что заявитель совершил преступления, в которых он был обвинен, могли первоначально быть достаточным основанием для санкционирования заключения заявителя под стражу, однако по мере того, как производство по делу продвигалось вперед и собирание доказательств завершилось, такие основания для предварительного заключения утратили свою значимость»^[37].

Кстати, под воздействием российских прецедентов Суд стал особенно внимательно относиться к периоду предварительного заключения «за судом», хотя и раньше его позиция была достаточно четкой: «Предварительное заключение не должно предвосхищать наказание в виде лишения свободы и не может быть «формой ожидания» обвинительного приговора»^[38].

Сам по себе тот факт, что дело было направлено для рассмотрения в суд, не является «правовым» основанием, по смыслу пункта 1 статьи 5 Конвенции, для содержания заявителя под стражей»^[39].

d) Заключение под стражу несовершеннолетнего допускается исключительно на основании законного постановления для «воспитательного надзора» или для обеспечения доставки в суд.

Необходимо учитывать среду, в которую помещен несовершеннолетний: «Помещение несовершеннолетнего в следственный изолятор, с возможным режимом изоляции и при отсутствии квалифицированного персонала, не может рассматриваться как осуществленное в воспитательных целях»^[40].

е) Заключение под стражу в целях социальной защиты: имеется в виду возможность изоляции душевнобольных, наркоманов, бродяг.

Согласно прецедентам по делам из Исландии, Польши, России к этой категории относится и краткосрочное помещение в вытрезвитель.

Особое значение имеет правомерность лишения свободы этой социально уязвимой категории лиц, где важно соблюдение процессуальных гарантий^[41].

В практике Суда, в том числе по жалобам против России, возникает необходимость толкования «ограничения свободы» в связи с помещением в психиатрическое учреждение «душевнобольных».

Суд признает, что понятие «душевнобольной» не позволяет дать ему точное определение, поскольку психиатрия является развивающейся областью с позиций, как медицины, так и общественных взглядов.

При этом нельзя согласиться с задержанием кого-либо просто в связи с тем, что его или ее взгляды или поведение отличаются от установленных норм^[42].

Суд уточнил в данном деле три минимальных условия, которые должны быть соблюдены для обеспечения «законного заключения под стражу душевнобольных» по смыслу положений подпункта «e» статьи 5 § 1:

• кроме как в чрезвычайных случаях, должно быть убедительно доказано, что затрагиваемое лицо является душевнобольным, т.е. компетентным органом на основе объективной врачебной экспертизы должно быть установлено подлинное психическое расстройство;
• психическое расстройство должно быть такого вида или степени, которые обусловливают принудительную госпитализацию;
• обоснованность продолжающегося содержания в больнице зависит от стойкости психического расстройства.

Вместе с тем в деле Ракевич Суд напомнил, что при решении вопроса об ограничении свободы лица на основании того, что оно является «душевнобольным», следует согласиться с тем, что государства имеют некоторую степень усмотрения, поскольку именно национальные власти в первую очередь производят оценку имеющихся в их распоряжении доказательств^[43].

Но при этом власти должны согласовывать свои действия с требованиями, установленными внутренним правом в ходе разбирательства по вопросу ограничения свободы лиц, нуждающихся в принудительном лечении в психиатрическом учреждении.

Так, по делу Ракевич было найдено нарушение статьи 5 § 1 по причине нарушения установленного Законом «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» пятидневного срока рассмотрения судом необходимости госпитализации лица, как, впрочем, и статьи 5 § 4. В деле «Штукатуров против России», где ситуация была еще более сложной (заявитель не только был помещен в психиатрическое учреждение по требованию матери на основании справок шестимесячной давности и в отсутствие самого заинтересованного лица на судебном заседании, но также был лишен дееспособности), Суд пришел к заключению, что «при отсутствии каких-либо подтверждающих документов или доводов со стороны государства-ответчика, касающихся психического состояния заявителя во время его госпитализации, Суду приходится заключить, что государством-ответчиком не было «убедительно доказано», что психическое состояние заявителя требовало его госпитализации»^[44].

С введением в действие Уголовно-процессуального кодекса, возродилась надежда на то, что судьи, которым перешла компетенция решения вопроса об избрании меры пресечения в отношении подозреваемых или обвиняемых, будут более «ситуативно» применять те различные виды мер пресечения.

Следует отметить, что проект УПК РФ получил апробацию и в Совете Европы при обсуждении его международными экспертами, в котором, принимала участие Полина Абрамовна Лупинская – известный разработчик данного вопроса. Однако, существенного перелома, увы, не случилось: если в первые три года применения нового УПК наблюдалось существенное уменьшение числа лиц, к которым применялась данная мера пресечения, то последующие годы показали резкий рост заключения под стражу до суда. Так, по данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ, в 2008 г. суды удовлетворяли девять из десяти ходатайств об аресте (точнее - 208 000 из 230 000), при этом 146 000 человек арестованы по подозрению в совершении тяжких и особо тяжких преступлений, но более чем 60 000 инкриминировали преступления небольшой и средней тяжести; более того, 98% ходатайств прокуроров о продлении срока содержания под стражей суды удовлетворяли. При этом только 538 человек освобождены в 2008 г. под залог, 88 человек отправлены под домашний арест - капля в море сотен тысяч уголовных дел^[45].

О последствиях подобной практики «поголовного» охвата арестом обвиняемых - переполненности ИВС и СИЗО, растянутости сроков предварительного заключения до нескольких лет, недостойных человека условиях содержания, массовой заболеваемости и высокой смертности «сидельцев» - буквально вопиют жалобы в Европейский суд по правам человека. Нередко Суд выносит свои постановления о нарушении Россией своих обязательств по Европейской конвенции сразу по «гремучей смеси» статей: статьи 5 (право на свободу), статьи 3 (недопустимость пыток и бесчеловечного или унижающего человеческое достоинство обращения или наказания), статьи 6 (право на справедливое правосудие).

Прецедентное право Суда в этом плане очень богато - от первого прецедента по делу «Калашников против России» до последующих постановлений.

Так, например, Lamazhyk v. Russia, 30.07.2009: обвиняемый провел в Туве под стражей «за судом» более четырех лет, включая периоды, когда суды «забывали» процессуально оформить продление сроков содержания под стражей. При этом Суд по условиям содержания в последнее время стал фиксировать и нарушение статьи 13 - отсутствие эффективных национальных средств правовой защиты, устанавливая тем самым наличие системной проблемы.

Следует подчеркнуть, что о причинах такого массового «посадочного» уклона написано много статей и даже книг^[46]. Лично нам кажется объективным поиск истоков этого явления в трагическом периоде нашей истории, называемом массовыми репрессиями. Действительно, и поныне главной мотивацией судебных решений служат жестко толкуемые основания к применению меры пресечения в виде заключения под стражу в порядке статей 97, 99, 100, 108 УПК РФ. Как правило, действует почти что «павловская» сигнальная система: тяжесть предъявленного (еще не доказанного) обвинения, опасность скрыться или воспрепятствовать производству по уголовному делу. Европейский суд в своей практике не исключает необходимости изоляции подследственных, особенно на начальном этапе проведения следственных действий, исходя из совокупности обстоятельств и существования разумно обоснованных подозрений, подтвержденных достоверными сведениями. В этом случае заключение под стражу признается законным и отвечающим требованиям статьи 5 § 1 Конвенции. Но Суд также много раз отмечал: «Разумный характер продолжительности содержания под стражей до предания суду должен оцениваться в зависимости от положения, в котором оказывается обвиняемое лицо. До осуждения это лицо должно считаться невиновным; целью рассматриваемой нормы (статьи 5 § 3) является главным образом предварительное освобождение с момента, когда содержание под стражей перестает быть разумным».

И вот как раз на этом этапе происходит «осечка», о которой говорила в одном из своих выступлений Полина Абрамовна: «...судья даже и не затрудняет себя мыслью, что на перевале от следствия к суду он, судья, к которому поступило дело, должен рассмотреть вопрос о содержании под стражей в судебном порядке. А они штампуют эти решения, просто пролонгируя время содержания под стражей. Они не только не готовы психологически, они в значительной своей части и не задумываются над тем, что это можно делать иначе»^[47].

В Постановлении по делу Романова, страдавшего врожденной психопатией и содержавшегося в психиатрическом отделении и в отделении общего режима следственного изолятора ИЗ-48/2, Суд установил, что «ссылка Гагаринского районного суда г. Москвы на тяжесть предъявленного обвинения как на единственное основание длительного содержания заявителя под стражей в течение года и почти шести месяцев не может обосновать столь длительный срок содержания заявителя под стражей до суда»^[48].

Здесь я предвижу возражение (да оно многократно и высказывалось на встречах с российскими судьями): хорошо вам абстрактно рассуждать о «психологической запрограммированности судей» на посадку, но ведь мы зажаты жесткими требованиями уголовного и уголовно-процессуального законодательства, когда любой шаг в сторону чреват обвинениями судьи в излишней мягкости к преступившим закон...

Но ведь можно учитывать и практический опыт российских адвокатов, которые исходя из своей богатой практики, из правовых позиций Европейского суда и Конституционного Суда РФ утверждают: «Вопрос о содержании под стражей не должен решаться произвольно или исходя из каких-либо формальных условий.

Суд обязан основываться на самостоятельной оценке существенных для таких решений обстоятельств, приводимых как стороной обвинения, так и стороной защиты»^[49]. В Постановлении Европейского суда по делу Рохлиной указано: «Европейский суд установил, что определения судов Российской Федерации не были основаны на результатах исследования всех относящихся к делу обстоятельств. В них не нашли отражения доводы адвоката заявителя относительно того, что заявитель ранее не обвинялась в совершении преступлений, что у нее есть постоянная регистрация в г. Москве, что она связана семейными узами, что образ ее жизни был установившимся, что она обладала высоким социальным статусом и что «бытовой» характер преступления, обвинение в котором ей было предъявлено, явно снижает риск продолжения ею преступной деятельности или оказания давления на свидетелей».

Дискуссия о мерах пресечения обостряется и ввиду участившихся случаев незаконных и необоснованных арестов, массовых бесконечных продлений сроков содержания под стражей по одним и тем же стандартным мотивам. Так, один из отечественных авторов, Л.К. Айвар, приходит к заключению: «...судебные решения выносятся в отношении конкретного лица и должны иметь строго индивидуальный характер. (...) Опыт отдельных зарубежных стран показывает, что суды индивидуализированно подходят к вопросу избрания меры пресечения в каждом конкретном случае, в отношении каждого лица, с указанием определенного первоначального срока содержания под стражей. Это повышает ответственность судей за принимаемые ими решения по срокам в отношении лиц, заключенных под стражу». Этот же автор, как, впрочем, и многие другие, обосновывает возможность применять иные меры пресечения, гарантирующие надлежащее поведение обвиняемого (подозреваемого), такие как залог, имущественное поручительство и другие меры, уже предусмотренные статьей 98 УПК РФ.