Файл: Кроуфорд К., Макаренко Б. И., Петров Н. В. (отв. ред.) - Популизм как общий вызов - 2018.pdf

Алексей Берелович

Три популиста – Путин, Берлускони, Саркози

I. Предварительные замечания

Как отметил Пьер-Андре Тагиев в своей статье о популизме в «Encyclopaedia universalis», слово «популизм», по крайней мере с 1990-х гг., приобрело полностью отрицательный смысл и стало в какой-то мере жертвой своей популярности.

Авторам, стремящимся определить термин «популизм», приходится соединять вместе русское народничество, популистских писателей (т. е. тех, чьи герои – «простые люди» из народа), движения и режимы в Латинской Америке, современные протестные движения (Ле Пен во Франции или Беппе Грилло в Италии). Вследствие этого попытки построения типологий нередко оказываются мало убедительными (как подчеркивает Эрнесто Лаклау) и имеют, как мне представляется, ограниченную эвристическую ценность. Сталкиваясь со все более негативным использованием этого определения, служащего – основательно или безосновательно – для компрометации, лишения легитимности тех движений, которые правители или элиты, политические или экономические, считают не имеющими разумных оснований, некоторые аналитики справедливо подчеркивают, что такое использование термина «популистский» направлено на то, чтобы сделать единственно приемлемым мейнстрим современной либеральной политики. Подобное чисто полемическое использование термина «популизм» можно было наблюдать во время недавних президентских выборов во Франции (май 2017 г.), когда всех кандидатов, от Ле Пен до Меланшона (но и Фийона, Амона и Макрона), их противники обзывали популистами, и надо заметить, что действительно та или иная черта, обычно приписываемая популистам, им присуща. Но мы еще вернемся к этой проблеме.

Мне показалось, что можно действовать иначе: не исходить из определения популизма, или, если угодно составления идеального типа популистского лидера, чтобы затем искать тех, кто ему соответствует, но посмотреть, существуют ли у лидеров, которых считают популистами, общие черты, – примерно, как Ханна Арендт постро-

ила тоталитаризм на основе анализа двух режимов – гитлеровского и, в меньшей степени, сталинского. Это, конечно же, не значит, что я уподобляю себя великому немецкому философу, мое намерение гораздо скромнее: я хотел бы изучить вопрос о том, существуют ли у Владимира Путина и его режима такие черты, которые сближают его с другими популистскими лидерами. Чтобы провести это сравнение наименее сложным способом, я ограничился политиками, находящимися у власти (что исключает все протестные движения, будь то левые или правые).

Еще одно уточнение: строгости ради, следовало бы составить исчерпывающий список различных черт, свойственных взятым для анализа политическим деятелям, и затем посмотреть, какие черты совпадают. Однако такая работа была бы слишком трудоемкой и вышла бы за рамки одной статьи, поэтому я взял за основу по возможности те черты, которыми наделяют популистских политических деятелей разные авторы – независимо от их взглядов на предмет.

В конечном счете я остановился на политических лидерах, именуемых популистскими, которые управляли двумя западными странами, известными мне лучше прочих: это Франция и Италия, а следовательно, Саркози и Берлускони. Очевидный изъян такого выбора в том, что ни тот ни другой не находятся в данный момент у власти (и имеют мало шансов вернуться к ней в будущем), однако для нашего сопоставления, как мне представляется, это не слишком серьезный недостаток.

Изначально три вышеназванных политических деятеля имеют между собой мало общего; разве что все трое учились праву, однако можно усомниться в том, что обучение на юридическом факультете оказало серьезное влияние на кого-либо из них. Перед нами офицер КГБ, совершивший головокружительный карьерный подъем, минуя избирательные урны (вспомним, как Путин получил пост премьерминистра), преуспевающий предприниматель (Берлускони – один из богатейших людей Италии), «магнат», как он сам себя называет, глава империи средств массовой информации, поздно пришедший в политику (он создал свою партию «Вперед, Италия» [Forza Italia] и получил в результате выборов пост премьер-министра в 1994 г., в возрасте 58 лет), и, наконец, Никола Саркози, который уже в возрасте 28 лет (в 1983 г.) стал мэром города Нёйи в богатых пригородах Парижа и, по его собственному признанию, постоянно думал о том, чтобы занять пост президента республики1.

1  20 ноября 2003 г. журналист Ален Дюамель спросил у Никола Саркози: «Думаете ли вы о президентских выборах, […] когда бреетесь по утрам?» «И не только, когда бреюсь», – ответил Саркози.

Конечно, те рамки, в которых действовали эти три персонажа, не могли не оказать влияния на их манеру поведения, поступки, жесты, дискурсы и в общем – на их политическую культуру. Авторитарный режим, постоянно усиливаемый Путиным, весьма отличен от демократии парламентского типа в Италии или президентского типа во Франции. Прошлое страны также во многом детерминирует их дискурсы не только потому, что они сформированы этим прошлым, но и потому, что они должны обращаться к населению, которое и само является носителем прошлого. Так, если Путин может с успехом апеллировать к имперскому прошлому России и ее статусу великой державы, то попытки Саркози в том же направлении не имели успеха, а Берлускони никогда не пытался идти этим путем и оставил римских орлов в покое. Вот другой пример: в поисках необходимого ему врага Путин назвал врагами России и ее народа Запад и его прислужников внутри страны («иностранных агентов»), Саркози, более или менее завуалированно, присвоил эту роль иммигрантам, а Берлускони – брюссельским бюрократам и коммунистам (несмотря на исчезновение последних в Италии). Итак, мы наблюдаем у всех троих одну и ту же схему в разных контекстах: враг атакует сами основы жизни страны, а Х (Путин, Берлускони, Саркози) выступает как гарант сопротивления и как первый борец во главе народа против этого врага (который может действовать и открыто, но чаще всего – тайно).

Разница между политическими режимами трех стран влечет за собой одно главное различие, которое порождает дополнительную трудность. Авторитарная и недемократическая природа политического режима в России делает возможным более значительный, нежели где-либо еще, разрыв между речами политиков и их действиями. Если взять в качестве примера отношение к праву и к аппарату судопроизводства, можно утверждать, что Саркози и Берлускони довольно часто подвергают нападкам судей (Саркози изобличает действия судей как направленные против него лично, а Берлускони именует их коммунистами и т. д.). Путин, напротив, каждый раз тщательно подчеркивает независимость судопроизводства – как настоящий демократ, озабоченный разделением властей, в отличие от популистов Берлускони и Саркози. Но проблема в том, что в России ни один следователь или прокурор никогда бы не осмелился открыть расследование, касающееся Путина. Более того, ни для кого не тайна, что «телефонное право» функционирует в России, как в лучшие советские времена. Никто из трех рассматриваемых лиц не подвергает сомнению законодательную власть (даже если Саркози и Берлускони пытаются обойти ее путем издания декретов), но это имеет весьма различный смысл, если сравнить Францию и Италию с одной стороны и Россию с другой. Саркози и Берлускони знают, что нападки на конституцию будут для них политическим самоубийством, тогда как