Файл: Кроуфорд К., Макаренко Б. И., Петров Н. В. (отв. ред.) - Популизм как общий вызов - 2018.pdf

не может быть нарушено («это были наши обещания… и мы это сделаем»).

Можно во всем этом видеть популизм, оснащенный всеми современными техническими средствами, но мне, как всякому, кто учился в давние времена во французской школе, вспоминается картинка из учебника для 2-го класса: Людовик IX (Людовик Святой, король Франции в 1226–1270 гг.) восседает, как пишет летописец, под своим дубом в Венсенском лесу, и всяк может подойти, изложить свою жалобу и получить справедливое решение. Так что еще открыт вопрос, чего здесь больше – популиста или монарха.

Постоянная потребность в популярности как одном из источников легитимности объясняет ту одержимость опросами общественного мнения относительно их популярности, которая свойственна всем трем лидерам. (Где, как не здесь, упомянуть атаки, которым подвергался Левада-центр? Но можно также вспомнить о «деле опросов», в котором замешан бывший советник Саркози – благодаря ему мы узнали, что Елисейский дворец тратил на опросы ежегодно миллионы евро.) В то же время она объясняет трудность, с которой они сталкиваются, когда необходимо признать свое поражение. Это – понятно почему – касается только двух западных лидеров. Саркози был убежден, что мог бы еще быть переизбран, а Берлускони регулярно объявляет, что вновь станет во главе страны. Что же касается Путина, то он, после некоторых колебаний общественного мнения в самом начале (из-за путинского промаха в связи с затонувшей подлодкой и фразой «она утонула»), имеет такую популярность, которую, кажется, пока ничто не может поколебать.

Это отношение, эта «связь с народом» – не есть чистая фантазия и не может ею быть. Популистский и популярный лидер либо чувствует то же, что и большинство населения, и говорит, совершенно естественно, то, что оно желало бы слышать, либо, не разделяя чувства населения, понимает, что именно оно хочет слышать. Путин как «простой советский человек» понял, что русские хотят порядка, хотят видеть Россию великой державой, что они не хотят обесценивания советской эпохи, потому что это лишает смысла часть их истории. И Путин сумел это выразить: «Кто не жалеет о распаде СССР, у того нет сердца». («А у того, кто хочет его восстановления в прежнем виде, нет головы», – добавил он.) История России едина, и она – героическая.

Со своей стороны, Берлускони в более повседневном духе может, например, вместо того чтобы пообещать бороться с уклонением от уплаты налогов, заявить, что тот, кто платит все налоги, – дурак и простак, выражая, таким образом, отношение большинства итальянцев к государству как вору, которого вполне подобает обманывать. Можно

процитировать Саркози, который в 2005 г., будучи министром внутренних дел и говоря о молодежи из пригородов Парижа, пообещал очистить улицы от этих «подонков», как будто техникой «Керхер». Десять лет спустя он возвратился к данному эпизоду (в 2016 г. в интервью «Франс-2»): «Когда я сказал “подонки”, это вызвало шок только у узкого круга парижан, французы – не были шокированы. Что здесь плохого? Я горжусь тем, что сказал именно так». Тут мы находим все ингредиенты популистского дискурса: народ («французы» – народ, взятый недифференцированно, в отличие от общества), элиты, противопоставленные народу (маленький парижский мирок не понимает народа), и популистский лидер, который понимает, что чувствуют люди, и артикулирует их мысли.

Таким образом, популистский лидер понимает «народ» и говорит вслух то, что «народ» думает, но не может или не осмеливается сказать, и тем самым он делает легитимными мысли, чувства и мнения, которые люди ранее не решались высказать во всеуслышание (будь то страх или ненависть перед иммигрантами или что-то более банальное – об уклонении от уплаты налогов). Лидер усиливает себя, говоря то, что «народ» хочет слышать, а «народ» доволен тем, что высокий государственный авторитет разделяет его мнение, а не читает ему мораль. Однако, если не считать Путина, подобная комбинация взаимных усиления и удовлетворения оказывается довольно-таки эфемерной.

Лидеру популистского типа необходимо сочетать два аспекта своей политической персоны: он должен быть одновременно человеком как другие и человеком провиденциальным. Единственный, кто сумел полностью реализовать этот оксюморон, как я думаю, – Владимир Путин. Благодаря тому, что он был назначен премьер-министром как бы помимо своей воли, а затем почти сразу, без настоящей кампании, избран президентом России, он может представлять себя не как политического деятеля, стремившегося к власти, а как обычного человека, которого Бог (?) или судьба (?) (его кадильщики не едины во мнениях на этот счет) поставили во главе России. Ну, а оказавшись во главе страны, он выполнял свой долг, работая, по его собственному выражению, «как раб на галерах»: это выражение стирает политическое и оставляет только труд, тяжелый, но необходимый для России труд. И так как он хорошо выполняет свою работу, честно и открыто (смотри «прямую линию»!), народ не может этого не признать, и остается только предоставить окружению и СМИ постоянно объяснять населению, что Путин и есть спаситель России.

С этой точки зрения можно отметить эволюцию Путина: со временем, особенно в течение третьего срока, он все больше облекается в одеяния человека провиденциального, а «я как все» отходит на

второй план. «Путинки» встречаются все реже, спортивные подвиги, какие-то неожиданные жесты занимают все меньше места, тогда как образ «отца нации» усиливается.

Если вернуться к моей таблице, то мы видим достаточно большое число совпадений, чтобы найти подтверждение изначальной гипотезы, т. е. что Путин принадлежит к той же категории политических лидеров и что всех троих можно характеризовать как популистов. Но следует, тем не менее, добавить важную – как я считаю – оговорку. Многие из черт, перечисленных в таблице, даже если они принадлежат в первую очередь популистским политикам, часто встречаются у всех политиков, как, например, использование семьи (вспомним президентские выборы в США), внимание к общественному мнению, демагогические обещания во время предвыборной кампании (вообще слово «популист» достаточно часто употребляется для обозначения просто демагога) и т. д. Когда участников предвыборной кампании во Франции называли популистами (о чем я уже говорил), это было возможно потому, что у всех имелась та или иная черта, обычно приписываемая популистам. Поэтому, наверное, следует аттестовать когото как популиста только в том случае, когда мы имеем целый набор этих черт, притом ярко выраженных.

Но не стоит при этом забывать, что в конечном счете мы не прибегаем к точному определению существующей в природе разновидности политического деятеля, а лишь наклеиваем на него ярлык – будем надеяться, не слишком произвольно. Ярлык, позволяющий, с одной стороны, делегитимировать данного политика, а с другой – себя самого интеллектуально успокоить: «Ну, раз это популист, то все ясно».

В заключение нужно вновь подчеркнуть, что речь здесь не идет об анализе реальной политики трех политических деятелей. Конечно, некоторые принимаемые ими меры выглядят как популистские, особенно у Берлускони (который отменил, например, налог на жилье, ненавистный для многих итальянцев), однако, за частичным исключением Берлускони, их политику не назовешь по-настоящему популистской, как, например, в случае Уго Чавеса (я не придаю сейчас термину «популистский» никакого пейоративного смысла), скорее, наоборот. Путин даже неоднократно предостерегал народных избранников против популистской политики, и если обратиться к путинскому экономическому курсу, то его можно критиковать по многим статьям, но он достаточно далек от популизма. Следовательно, можно сказать, что в данном интересующем нас случае мы имеем дело не с популистской политикой, а с умелым облачением в популистскую форму политики, которая таковой не является или является лишь в малой степени.

Лев Гудков

Популизм и российское общество: корни, особенности, перспективы

Популизм – совокупность различных по характеру идеологических явлений (массовых общественных настроений, политических движений), периодически возникающих в новейшей истории массового общества. В стилистических особенностях популизма в разных странах много общего, но у них настолько разный генезис, разные со- циально-политические формы выражения, что возникают сомнения, имеем ли мы дело с одним и тем же феноменом или это объединение по аналогии разнородных сущностей и явлений. Даже в пределах стран бывшего соцлагеря мы сталкиваемся с настолько разными формами популизма – польского, венгерского, украинского, российского, грузинского и других, что возникает мысль о невозможности генерализации данных явлений.

Общность популистских движений проявляется лишь в одном: имеет место прямое обращение демагога к массе как источнику суверенитета за поддержкой на основании того, что демагог, вождь, лидер непосредственно выражает «волю народа», его желания и тревоги. Право на такую позицию демагога обосновывается тем, что наличная политическая или, более широко, институциональная система (истеблишмент, политические элиты, партии, экономическая организация и т. п.) не отражает реальных интересов «народа», что средства управления узурпированы или монополизированы одними и теми же партиями, агентами влияния корпораций, что правительство представляет и защищает интересы лишь некоторых категорий населения (крупного бизнеса, столичной бюрократии и т. п.).

В обычном («спящем») состоянии популистские представления характерны для субкультур маргинальных социальных слоев, апеллирующих к более ранним историческим фазам формирования «общества». Они поднимают пласты культуры, лежащие ниже горизонта актуальных событий (например, обращаются к идеологиям времен формирования национального государства, «единства народа» или к моментам коллективного «величия» и триумфа). Популизм выдвигает – в качестве самоочевидной основы общественного консенсу-

са, уже не требующей специальных усилий по доказательству своей значимости, – самые тривиальные лозунги, включающие компоненты даже не «вчерашнего», а «позавчерашнего дня», а потому хорошо знакомые, всем понятные и как бы убедительные. Их функция – мобилизация сторонников или сохранение слабеющей коллективной идентичности, а не практическое решение насущных вопросов. Но примитивность и политическая неинструментальность этих призывов массами не осознается.

Популизм – это реакция на внезапно обнаружившиеся дисфункции или открывшуюся недееспособность государственных и политических институтов. Такого рода кризисные ситуации отмечают пределы больших идеологий или исчерпание ресурсов веры в них. Институциональные дисфункции (реальные или мнимые) осознаются публикой как очень серьезные дефекты политической системы, утратившей способность адекватно реагировать на угрозы (внешние или внутренние, экономические, экологические, социальные или военные). При определенных условиях популизм переходит в активную фазу, и такое движение, быстро распространяясь, захватывает сознание не только депримированных или фрустрированных социальных групп, но и более широких слоев населения, осознавших неустойчивость своего положения или утрату перспективы на будущее1. Аргументы здесь могут быть самые разные: например, снижение доходов среднего класса (конец эпохи процветания, как в США в 2000-е гг.) или массовое обнищание (для России – это последствия трансформации институциональной структуры в 1992–1994 гг. или кризиса 2008–2009 гг., вызвавшего массовые акции протеста уже в конце 2010 г. и в особенности в 2011–2012 гг.), опасности сепаратизма, утрата этнонациональной самобытности регионов (в Италии, Испании, Бельгии, Великобритании). Важно, что популисты оперируют тотальными категориями апеллятивного целого – народа, страны («Альтернатива для Германии», Национальный фронт во Франции, «сделаем Америку снова великой», «возрождение России как Великой державы» и т. п.), соотносимыми со столь же глобальными и недифференцированными понятиями угроз или вызовов, обеспечивающих негативную идентичность для аморфных социальных масс. Возникающие проблемы воспринимаются популистами не как отдельные нарушения порядка, а как ситуация надвигающейся,

1  Популизм может приводить к социальным изменениям, обусловленным соответствующими идеологиями: в одних случаях – он способствует установлению авторитарных или тоталитарных режимов (как это было в начале XX в. в Италии, России, Германии, в странах ЦВЕ), в других – облегчает выход из состояния тоталитаризма (как это было в конце 1980-х гг. в европейских странах бывшего соцлагеря и СССР).