Файл: Кроуфорд К., Макаренко Б. И., Петров Н. В. (отв. ред.) - Популизм как общий вызов - 2018.pdf

столь же «тотальной», катастрофы (массового обнищания, наплыва мигрантов, засилья «чужих» – приезжих, отбирающих у местных рабочие места, этнических меньшинств, подрывающих традиционные ценности и образ жизни «коренного» населения). Страх и неопределенность будущего обостряют ресентимент и социальную зависть «большинства». Основу консолидации составляют чувства сострадания (чаще всего – мнимого) к обиженным или угнетенным, бедным и солидарности с ними. Поэтому конфликты такого рода приобретают смысл как бы этического противостояния, а требования солидарности

спопулистским лидером или поддержки его партии характеризуются безапелляционностью защиты коллективного целого (национальной безопасности, благополучия, сохранения базовых ценностей общества или духовных традиций, гарантий будущего всего «народа»).

Подобный дискурс дискредитирует и вытесняет представления о действующих акторах и институтах, делая ничтожными общепринятые до этого способы определения и решения насущных вопросов, политические процедуры целеполагания и целедостижения. Взамен утверждается идеология прямого действия. Населению предлагаются понятные и убедительные образы реальности и воображаемые способы решения всех проблем, что, порождая необоснованные надежды и иллюзии, помещает обывателя в пространство национальных фобий, исторических мифов, утопий и беспроблемного существования, чем достигается возбуждение общества, являющееся условием последующей массовой мобилизации.

Хотя кажется, что российский популизм – явление совсем недавнее (его актуальность наблюдатели связывают главным образом с выступлениями русских националистов, с ростом протестного движения в 2011–2012 гг., с деятельностью Алексея Навального и других, менее известных внесистемных политиков: Евгения Ройзмана, Сергея Удальцова, Вячеслава Мальцева, использующих необычные формы прямого обращения к публике), это не совсем так. Можно выделить несколько фаз русского популизма. Прежде всего следует назвать борьбу с привилегиями партаппарата, которую использовал Ельцин, будучи секретарем МГК КПСС (в ходе конфронтации

сгорбачевским Политбюро и советской номенклатурой); чуть позже – обещания младореформаторов, заверявших население в быстром наступлении эпохи национального процветания после завершения их реформ и поражения сторонников советской власти (ваучерная приватизация и пр.). Вторая фаза отмечена антиреформаторской и имперской демагогией Жириновского в 1993 г. и коммунистов в их конфронтации с Ельциным. Третьим вариантом (и следующей фазой) популизма была риторика «суверенной демократии», «консервативной модернизации», реставрации Великой державы и появле-

ния «духовных скреп» у Путина, сохраняющаяся вплоть до начала нынешнего кризиса системы. И только четвертая фаза (разложение путинизма) представлена такими фигурами, как А. Навальный.

Поводы для выражения массового недовольства были вполне «законными»: манипуляция конституцией для передачи президентского поста («рокировка» Путина и Медведева), фальсификации на выборах 2011 г., злоупотребления властью со стороны высокопоставленных чиновников и пр. Лозунг Навального: «“Единая Россия” – партия жуликов и воров» – разделяли от 40 до 45 % населения (даже больше, чем собирала голосов на выборах сама ЕР – партия власти, агитирующая за В. Путина). Публикации разоблачительных материалов о коррупции в высших эшелонах российской власти принесли ему общую известность и успех на выборах московского мэра, хотя победить тогда ему не удалось. Тема коррупции не имела бы такого значения, если бы служила только выражением массового ресентимента. Важнее связывающееся с ней признание, что государство не выполняет своих патерналистских обязательств перед населением, а именно это воспринимается как нарушение принципов социальной справедливости, на которых держалась легитимность советского социализма и в значительной степени держится нынешний авторитаризм. От 53 до 80 % россиян считают, что государство должно обеспечивать «нормальный уровень благосостояния всем гражданам»2. (Лишь 4–8 % высказывают радикально либеральные взгляды, полагая, что зависимость от государства – причина индивидуальной и общественной несвободы.) И одновременно такое же преобладающее большинство (75–78 % опрошенных) сознает, что государство не будет и не собирается выполнять подобные обязательства3. Но большинство людей уверены, что повлиять на правительство или администрацию более низкого уровня они не могут4.

Несоответствие между ожиданиями государственной заботы и реальностью подрывает веру в дееспособность и легитимность власти. Объяснением «задержки» обещанного массового процветания в общественном мнении становится широко распространенная убежденность в эгоизме и воровстве тех, кто у власти. То, что население «вынуждено» полагаться на себя, воспринимается как признак «разложения» государства: на помощь государства надеются не более

2  Общественное мнение 2016: Ежегодник. М.: Левада-центр, 2017. С. 22, табл. 2.13.

3  Там же. Табл. 2.12.

4  Там же. С. 53, табл. 4.13, 4.12. 60 % россиян (в среднем за последние 10 лет) полагают, что правящую элиту интересует только сохранение ее власти; не согласны с ними вдвое меньше – 28 %: Там же. Табл. 4.14.

20 %, это самые бедные группы – одинокие пенсионеры, многодетные родители, инвалиды, а большинство (65–70 %) рассчитывают только на самих себя.

Явление политического маргинала Алексея Навального стало симптомом, что сложившаяся при Путине, имитирующая многопартийность, политическая система5 становится неэффективной. Вытеснение старых «демократических» партий, отказ от выборов губернаторов, запрет региональных партий, цензура в СМИ, репрессии против гражданского общества лишили значительную часть избирателей представительства, что привело к массовому падению интереса к политике и нежеланию участвовать в выборах. Не интересовались предстоящими выборами в 2003 г. – 52 %, в 2011 г. – 40 %, в 2016 г. – 57 %. Три четверти россиян на протяжении всех 2000-х гг. уверены, что выборы не могут что-либо изменить в их жизни, улучшить их положение. От 53 до 63 % не в состоянии назвать партию в Госдуме, которая выражала бы интересы «таких людей», как «сам респондент». Это значит, что российский парламент не способен отражать интересы общества (в январе 1993 г. так считали 68 %, в ноябре 2007 г. – 55 %, в марте 2016 г. – 60 %). Предстоящие выборы (в 2003, 2007, 2011, 2016 гг.) значительной частью населения расценивались как нечестные, с использованием «грязных» технологий, фальсификаций. Честными и открытыми их признавали лишь от 21–28 % (2003) до 37–38 % (в ноябре 2011 и феврале 2016 г.). Доля «точно решивших принять участие в голосовании» постоянно снижалась вплоть до настоящего времени: с 43–47 % в 1995–1996 гг. до 20–23 % в 2016 г.6 93 % россиян в опросах последних 5 лет не представляют себе, чем занимаются депутаты и зачем все это нужно7. Подавление деятельности негосударственных общественных организаций и партий, не входящих в кремлевский пул, оборачивается стерилизацией не только публичного пространства, но и самих политических взглядов и убеждений. Начиная с 2009 г. каждый второй взрослый житель России заявляет, что у него «нет никаких политических взглядов»

5  «Системные» партии – ЕР, КПРФ, ЛДПР, СР, допущенные кремлевской администрацией к выборам, а значит – к федеральным СМИ, + «внесистемная оппозиция» («Яблоко», «Парнас» и другие партии).

6  Общественное мнение 2016. С. 109–113, 117–121. На протяжении 2006– 2016 гг. большинство опрошенных (в среднем 51 %) полагало, что на выборах отсутствует реальная конкуренция, что это лишь имитация борьбы политических партий (не согласных с ними в среднем 34 % респондентов, настаивающих на честности и открытости конкуренции): Там же. С. 122. Поэтому лишь явное меньшинство (5–6 %) россиян верило (в 2000–2016 гг.), что выборы могут заставить правительство делать то, что хотят простые люди: Там же. С. 120, табл. 11.14.

7  Там же. С. 102, табл. 9.4.3.

дороги строятся долго, дорого и с огромными дефектами, если нет денег на здравоохранение и т. п., то для обывателя это означает, что ктото из влиятельных лиц или групп присваивает их, крадет, расхищает государственные средства, предназначенные «для людей». Поэтому неудивительно, что от 75 до 85 % опрошенных Левада-центром в разные годы полагали, что органы государственной власти полностью или в очень значительной мере поражены коррупцией, что те, кто у власти, заботятся только о своих интересах ее сохранения или личного обогащения. По мнению примерно трети опрошенных, масштабы разложения увеличились в сравнении с тем, что было в 1990-е гг. или в советское время. Тема коррупции и злоупотреблений власти становится заместителем вытесненной тематики политического участия, а сама «политика» в условиях авторитарного режима сводится к крайне узкому понятию борьбы с действующим режимом9. От 48 % (2006) до 40 % (2016) опрошенных уверены, что нынешний режим под видом «борьбы с экстремизмом» будет стараться запретить любую критику власти; от 58 до 41 % (тот же период времени) считают, что это станет предлогом для отстранения нежелательных политиков от участия в выборах. Поэтому в публичном поле остаются лишь те партии, которые выражают интересы «силовых структур», «олигархов» или федеральной и региональной бюрократии, то есть тех сил, на которые опирается Путин и чьи интересы он выражает в своей политике10.

Личный опыт общественной несостоятельности (отказ от участия в политике) порождает архаический запрос на «сильную руку», способную навести в стране порядок и обеспечить принципы справедливости общественного устройства. Если в 1989 г., в период горбачевской перестройки, 44 % россиян считали недопустимой концентрацию власти в одних руках (сказывался страх перед возвратом к тоталитаризму), то сразу после начала реформ мы фиксировали резкий подъем консервативных и популистских настроений массы: надежды на властного руководителя выросли между 1989 и 1996 гг. с 41 до 69 %, а после установления режима Путина держатся на уровне 73–74 %. Доля противников «сильной руки» достигла низшей точки – 15 % в момент аннексии Крыма и патриотической мобилизации.

9  Именно такое понимание лежит в основе принятых в 2012–2016 гг. репрессивных законов, ограничивающих права граждан на мирные демонстрации, свободу слова, деятельность НКО и т. п. В свою очередь, власть все чаще расценивает обличения коррумпированных политиков и чиновников высшего ранга оппозицией как попытки дестабилизации политической системы и контрабанду «цветных революций».

10  Общественное мнение 2016. С. 92, табл. 9.2.10, 9.2.11.