Файл: Тер-Минасова.doc

О пристрастии русского синтаксиса к безличным оборотам написа­но много. В этой особенности грамматики русского языка видят и фата­лизм, и иррациональность, и алогичность, и страх перед неопознанным, и агностицизм русского народа. Возможно, в этом и есть что-то пра­вильное. Действительно, если европейские сказки начинаются со слов «Однажды король вырастил дерево в своем саду», русский рассказчик начнет сказку словами: «Однажды в королевском саду выросло дерево».

Обычно считается, что богатство и разнообразие безличных конст­рукций (светает, мне хорошо, штормило) отражает тенденцию рас­сматривать мир как совокупность событий, не поддающихся человечес­кому уразумению ¹⁵. Конструкции типа солдата ранило миной, крышу сорвало ветром «относятся к фатальным ситуациям войны и бушева­ния стихий»¹⁶. Русский язык таким образом подчеркивает действия выс­ших потусторонних сил и скрывает человека как активного действова­теля за пассивными и безличными конструкциями.

Думается, что одним из объяснений этого синтаксического пристрас­тия русского языка может быть все тот же коллективизм менталите­та, стремление не представлять себя в качестве активного действующего индивидуума (это, кстати, и снимает ответственность за происходящее).

Во всех тех случаях, когда в русском языке употребляются безлич­ные инфинитивные и тому подобные синтаксические модели, в англий­ском языке имеют место личные формы:

покурить бы — I feel like smoking;

думается, что — I think;

есть охота — I am hungry;

холодает — It's getting cold;

мне холодно — I am cold;

мне не спится — I don't feel like sleeping;

тебя ранило? — are you wounded?

В английском языке человек («Я» с большой буквы) берет на себя и действие, и ответственность за него. В русском языке и действия, и от­ветственность безличны, индивидуум растворен в коллективе, в приро­де, в стихии, в неизвестных, необозначенных силах.

Обратимся к лексике.

¹⁵ Именно так поста­вил вопрос финский лингвист А. Мустайоки в пленарном док­ладе на тему: «Отра­жает ли русская грамматика русскую ментальность?», про­читанном на IX Меж­дународном Конг­рессе МАПРЯЛ в Бра­тиславе в августе 1999 года.

¹⁶ 3. Трестерова. Не­которые особеннос­ти русского ментали­тета и их отражение в некоторых особен­ностях русского язы­ка // IX Междуна­родный Конгресс МАПРЯЛ. Русский язык, литература и культура на рубеже веков. Т. 2. Брати­слава, 1999, с. 179.

214 §3. Политическая корректность, или языковой такт

Осознавая интерес западной идеологии вообще и англоязычной в осо­бенности к отдельному человеку в сочетании с игнорированием коллек­тива как прямую противоположность принципам русского мира, легко понять, почему именно в мире английского языка возникла и разви­лась мощная культурно-поведенческая и языковая тенденция, полу­чившая название «политической корректности» (Political correctness — PC).

Эта тенденция родилась более 20 лет назад в связи с «восстанием» африканцев, возмущенных «расизмом английского языка» и потребо­вавших его «дерасиализации» — «deracialization» (см. выше о работе Али Мазруи).

Политическая корректность требует убрать из языка все те языко­вые единицы, которые задевают чувства, достоинство индивидуума, вернее, найти для них соответствующие нейтральные или положитель­ные эвфемизмы. Неудивительно, что это движение, не имеющее рав­ных по размаху и достигнутым успехам в мировой лингвистической ис­тории, началось именно в США. Английский язык как язык мирового общения, международного и межкультурного, используется как сред­ство коммуникации представителями разных народов и разных рас. Вот почему эти народы и расы предъявляют к нему свои требования. США же — особая страна, население которой состоит из представителей самых разных народов и рас, и поэтому межнациональные, межкуль­турные и межэтнические проблемы здесь стоят особенно остро.

К тому же «культ отдельной личности», культ индивидуализма в этой стране, претендующей на удовлетворение извечной человеческой меч­ты о свободной и счастливой жизни и привлекающей всех недоволь­ных, отчаявшихся воплотить эту мечту на родине, — этот культ, по вполне очевидным причинам, достиг апогея и составляет главный стержень идеологии, а значит, всех государственных систем — экономической, политической, культурной.

Итак, языковая корректность. В основе ее — весьма положительное старание не обидеть, не задеть чувства человека, сохранить его досто­инство, хорошее настроение, здоровье, жизнь. Сама идея — замечатель­ная, ее можно только всячески поддерживать. Термин политическая корректность представляется неудачным из-за слова политическая, подчеркивающего рациональный выбор по политическим (а значит, неискренним) мотивам в противоположность искренней заботе о чело­веческих чувствах, стремлении к тактичности, к языковому проявлению хорошего отношения к людям.

Попытка ввести термин языковой такт (linguistic tact)¹⁷, по понят­ным причинам, не имела успеха: мы подоспели со своими поправками, когда движение достигло мирового размаха и термин стал привычным, устойчивым и заимствованным другими языками.

¹⁷ См.: S. Ter-Minasova. Language, Linguistics and Life (A View from Russia). Moscow, 1996, p. 120-122.

215

Политическая корректность языка выражается в стремлении най­ти новые способы языкового выражения взамен тех, которые заде­вают чувства и достоинства индивидуума, ущемляют его человече­ские права привычной языковой бестактностью и/или прямолиней­ностью в отношении расовой и половой принадлежности, возрас­та, состояния здоровья, социального статуса, внешнего вида и т. п.

Началось это движение, как уже было сказано, с африканских пользо­вателей английским языком, возмутившихся негативными коннотация­ми метафорики слова black [черный]. Оно немедленно и очень активно было подхвачено феминистскими движениями, боровшимися за права женщин в современном обществе. Вот примеры тех изменений, кото­рые претерпели «расистские» слова и словосочетания в связи с тен­денцией к политической корректности:

Negro > coloured > black > African American/Afro-American [негр > цвет­ной > черный > африканский американец/афроамериканец];

Red Indians > Native Americans [краснокожие индейцы > коренные

жители].

Феминистские движения одержали крупные победы на разных уров­нях языка и практически во всех вариантах английского языка, начав­шись в американском. Так, обращение Ms пo аналогии с Mr [мистер] не дискриминирует женщину, поскольку не определяет ее как замужнюю (Mrs [миссис]) или незамужнюю (Miss [мисс]). Оно успешно внедрилось в официальный английский язык и прокладывает себе дорогу в разго­ворный.

«Сексистские» морфемы, указывающие на половую принадлежность человека, вроде суффикса -man (chairman [председатель], businessman [бизнесмен], salesman [торговец]) или -ess (stuardess [стюардесса]), вытесняются из языка вместе со словами, в состав которых они имели неосторожность войти. Такие слова заменяются другими, определяю­щими человека безотносительно к полу:

chairman [председатель] > chairperson; spokesman [делегат] > spokesperson;

cameraman [оператор] > camera operator,

foreman [начальник] > supervisor;

fireman [пожарник] > fire fighter;

postman [почтальон] > mail carrier;

businessman [бизнесмен] > executive [исполнительный директор] или

параллельно — business woman;

stuardess [стюардесса] > flight attendant;

headmistress [директриса] > headteacher.

Слово women [женщины] все чаще пишется как womyn или wimmin, чтобы избежать ассоциаций с ненавистным сексистским суффиксом.

Традиционное употребление местоимений мужского рода (his [его], him [ему]) в тех случаях, когда пол существительного не указан или не­известен, практически уже вытеснено новыми способами языкового выражения — или his/her [его/ее], или множественным their [их]: everyone must do his duty > everyone must do his or her (his/her) duty>

216

everyone must do their duty [каждый должен выполнять свой (букв. его) долг > каждый/ая должен/должна выполнять свой (букв. его или ее, его/ее) долг > все должны выполнять свои (букв. их) обязанности]. Все чаще встречается в письменных текстах написание s/he [он/а] вме­сто he/she [он/она].

В современном английском детективном романе стремление избе­жать форм, указывающих на грамматический род, усиленное нежела­нием раскрыть пол преступника и ускорить догадку читателя этого де­тектива, приводит к столкновению подлежащего one person [один чело­век] с дополнением their guilty knowledge [их преступное знание]:

Не had no intention of telling anyone in Nightingale House where the tin had been found. But one person would know where it had been hid­den and with luck might inadvertently reveal their quilty knowledge ¹⁸.

Он не собирался никому рассказывать в Найтингейл Хаузе о том, где нашли жестянку. Но один человек знал, где она была спрятана, и при случае мог бы неумышленно раскрыть их преступное знание.

И в этом же романе: Everyone who should be in Nightingale House was in her room [Все, кому надлежало быть в Найтингейл Хаузе, находились в ее комнате].

Режущее глаз сочетание everyone [все; всякий, всякая, всякое] с her room [ее комната] оправдано тем, что все обитатели Найтингейл Хау­за — женщины.