Файл: Тер-Минасова.doc

Последняя мысль показалась мне такой диковинной, что я перестал отбиваться от зубоскалов и обернулся к окну, за которым простерся заснеженный город. Так, значит, я вижу по-другому? Что это — пре­имущество? А может, ущербность, изъян? Я не знал. Но решил, что двойное видение можно объяснить моим двуязычием — в самом деле, когда я произносил по-русски «царь», передо мной возникал жестокий тиран; а французское «tsar» наполнялось светом, звуками, ветром, сверканьем люстр, блеском обнаженных плеч — неповторимым возду­хом нашей Атлантиды. И я понял, что этот второй взгляд на вещи надо скрывать, потому что у других он вызывает только насмешки (А. Макин. Французское завещание, с. 36).

66

Огромную, «непереводимую» разницу этих двух языков раскрывает одна лишь фраза, сказанная мимоходом Шарлоттой (следовательно, по-французски) в ответ на вопрос о судьбе президента Франции начала XX века: «Le Président est mort à L'Elysée, dans les bras de sa maîtresse, Marguerite Steinheil... [Президент умер в Елисейском дворце в объяти­ях своей любовницы, Маргариты Стенель...]»¹⁸. Оказалось, что эту фразу нельзя «перевести» на русский язык, потому что за ней стоит совер­шенно иная — не русская — культура.

«Félix Faure... Le président de la République... Dans les bras de sa maîtresse...» Plus que jamais l'Atlantide-France me paraissait une terra incognita où nos notions russ­es n'avaient plus cours.

La mort de Félix Faure me fit pren­dre conscience de mon âge: j'avais treize ans, je devinais ce que voulait dire «mourir dans les bras d'une femme», et l'on pouvait m'entretenir désormais sur des sujets pareils. D'ailleurs, le courage et l'absence to­tale d'hypocrisie dans le résit de Char­lotte démontrèrent ce que je savais déjà: elle n'était pas une grand-mère comme les autres. Non, aucune babouchka russe ne se serait hasardée dans une telle discussion avec son petit-fils. Je pressentais dans cette liberté d'expression une vision insolite du corps, de l'amour, des rapports entre l'homme et la femme — un mystérieux «regard français».

Le matin, je m'en allai dans la steppe pour rêver, seul, a la fabuleuse mutation apportée dans ma vie par la mort du Président. À ma très grande surprise, revue en russe, la scène n'était plus bonne à dire. Même impossible à dire! Censurée par une inexplicable pudeur des mots, raturée tout à coup par une étrange morale offusquée. Enfin dite, elle hésitait entre l'obscénité morbide et les euphémismes qui transformaient ce couple d'amants en per­sonnages d'un roman sentimental mal traduit.

«Non, me disais-je, étendu dans l'herbe ondoyant sous le vent chaud, ce n'est qu'en français qu'il pouvait mourir dans les bras de Marguerite Stein-heil...» ¹⁹

«Феликс Фор... Президент Республики... В объятиях любовницы...» Атлантида-Франция, больше чем когда бы то ни было, представала передо мной terra incognita, где наши русские понятия уже не имели хождения.

Смерть Феликса Фора заставила меня осознать мой возраст: мне было тринадцать, я догадывался, что означает «умереть в объятиях женщи­ны», отныне со мной можно было говорить на эти темы. Впрочем, смелость и полное отсутствие ханжества в рассказе Шарлотты под­твердили то, что я уже и так знал: Шарлотта не была такой, как другие бабушки. Нет, ни одна русская бабуля не решилась бы вести со своим внуком подобный разговор. В этой свободе выражения я предощущал непривычный взгляд на тело, на любовь, на отношения мужчины и женщины — загадочный «французский взгляд». Утром я ушел в степь один, чтобы в одиночестве поразмыслить об уди­вительном сдвиге, который произвела в моей жизни смерть Президен­та. К моему великому изумлению, по-русски сцена плохо подавалась описанию. Да ее просто нельзя было описать! Необъяснимая словес­ная стыдливость подвергала ее цензуре, странная диковинная мораль оскорбленно ее ретушировала. А когда наконец слова были выговоре­ны, они оказывались чем-то средним между извращенной непристой­ностью и эвфемизмом, что превращало двух возлюбленных в персона­жей сентиментального романа в плохом переводе. «Нет, — говорил я себе, лежа в траве, колеблемой жарким ветром, — умереть в объятиях Маргариты Стенель он мог только на французс­ком...» (А. Макин. Французское завещание, с. 52).

Итак, язык — это зеркало и реального, и культурно-понятийного мира (то есть мира культурно-обусловленных понятий), так как он отражает и тот, и другой. Правда, выше это зеркало было названо кривым, по-

¹⁷ A. Makine. Le testament français. [Paris], Mercure de France, 1997, p. 65-66.

¹⁸ Ibid., p. 112.

¹⁹ A. Makine. Le testament français. [Paris], Mercure de France, 1997, p. 113-114.

67

скольку оно отражает не объективно-равнодушную картину мира, а субъективную, свойственную данному народу, пропущенную через его разум и душу. Пожалуй, правильнее было бы назвать язык не кривым, а творческим или даже волшебным зеркалом. Это поможет избежать от­рицательных коннотаций по отношению к языку и подчеркнуть его твор­ческую, созидательную роль в воздействии на личность носителя язы­ка. Ведь язык не просто пассивно отражает все, что дано человеку в чувственном, созидательном и культурном опыте. Он (язык) одновре­менно (то есть непрерывно взаимодействуя с культурой и мышлением) формирует носителя языка как личность, принадлежащую к данному социокультурному сообществу, навязывая и развивая систему ценнос­тей, мораль, поведение, отношение к людям.

Если продолжить метафору с картиной, то у каждого народа свое культурное видение мира подобно каждому направлению живописи. Один и тот же стог сена, нарисованный реалистом, импрессионистом,

кубистом, абстракционистом и т. д., будет видеться и выглядеть совершенно по-разному, хотя в ре­альном мире это один и тот же стог. Язык можно сравнить с кистью ху­дожника, рисующего мир с натуры, но пропускающего ее через свое художественное сознание, созда­ющего картину мира.

Отражение мира в языке — это коллективное творчество народа, говорящего на этом языке, и каж­дое новое поколение получает с родным языком полный комплект культуры, в котором уже заложены черты национального характера, мировоззрение (вдумайтесь во внутреннюю формулу этого пре­красного слова: воззрение на мир, видение мира), мораль и т. п.

Язык, таким образом, отражает мир и культуру и формирует своего носителя. Он зеркало и инструмент культуры одновременно, выполняет пассивные функции отражения и активные функции созидания.

Функции эти реализуются в процессе общения, коммуникации, глав­ным средством которой является язык, поэтому всякое разделение на функции — условный, эвристический прием. Соответственно и назва­ния частей этой книги — «Язык как зеркало культуры» и «Язык как ору­дие культуры» — условны и искажают реальное положение дел, а имен­но сосуществующее взаимодействие обеих ролей и функций языка.

Чтобы оправдаться, можно еще раз напомнить, что всякое научное изучение любого предмета или явления есть насилие над ним, наме­ренное искажение с благородной целью всестороннего и глубинного исследования. Следовательно, каждый ученый — это насильник над

изучаемой им действительностью, убивающий ее, препарирующий, ана­лизирующий (разнимающий целое на составные части), меняющий ее состояние, компоненты, размеры и т. п., но все с теми же благородней­шими целями: во имя науки, во имя познания, прогресса и будущего человечества.

После этого отнюдь не лирического, а скорее научного, методологи­ческого отступления, осознав определенную условность предлагаемо­го исследования, вернемся к рассмотрению роли языка как зеркала ок­ружающего мира.

68 § 6. Лексическая детализация понятий

Итак, языковые явления отражают общественную и культурную жизнь говорящего коллектива. С этой точки зрения интересно выяснить, как отражаются в языке некоторые понятия и насколько лексическая дета­лизация этих понятий обусловлена социальными факторами.

Специальное изучение данной проблемы, проведенное на материа­ле современной англоязычной художественной литературы, показало следующее. В результате изучения способов лексического выражения понятий "вкусный" — "невкусный" выяснилось, что в современном ан­глийском языке понятие отрицательной оценки пищи (русское невкус­ный) почти совершенно не детализированно и лексически представле­но скудно. Основным способом выражения данного понятия является сочетание not good [нехороший], причем употребление именно этой формы, а не более резкое в эмоционально-оценочных коннотациях мо­нолексемное выражение того же понятия bad [плохой], по-видимому, не случайно. В современном английском обществе, как правило, не при­нято отрицательно отзываться о пище, это не соответствует культурно-этическим требованиям, поэтому данное понятие осталось лексически неразвитым, недетализированным. Показательно также то, что в имею­щемся материале не встретилось ни одного случая выражения понятия невкусный в прямой речи.

Понятие же положительной оценки пищи — "вкусный" — представ­лено в языке современной английской и американской литературы го­раздо ярче, оно более детализированно, лексически разнообразнее. Наряду с очень употребительным словом good [хороший], для выраже­ния понятие «вкусный» используются словосочетания со словами delicious [вкусный], nice [милый], excellent [отличный], perfect [совер­шенный], fine [прекрасный], splendid [превосходный], appetizing [ап­петитный], beautiful [великолепный], savoury [пикантный]. Похвалить пищу (даже если она этого и не заслуживает) — одна из норм культур­ного поведения в современном цивилизованном обществе, в то время как плохо отозваться об угощении — явное нарушение этой нормы. Данное этическое требование непосредственно отразилось в современ­ном английском языке: понятие положительной оценки пищи выраже-

69

но лексически разнообразнее и богаче, чем антонимичное по значе­нию понятие. Собранный материал, обработанный методом симптома­тической статистики, полностью подтверждает сказанное: 94% общего числа примеров содержат положительную оценку.

Интересные наблюдения сделаны при исследовании социального фо­на высказывания, а также контекста ситуации. Выяснилось, что выра­жение оценки пищи характерно главным образом для зажиточных лю­дей, для представителей средних и высших слоев общества, склонных в данном вопросе к «переоценке» (overstatement). Бедняки же, предста­вители низших слоев общества, гораздо реже выражают свое отноше­ние к еде и склонны к ее «недооценке» (understatement). Оба этих яв­ления легко объяснимы: для представителей более зажиточных слоев общества прием пищи — не просто естественная функция, необходи­мая для поддержания жизни, а еще и определенный социокультурный ритуал, важное явление общественной жизни, для которого качество пищи имеет существенное значение (достаточно вспомнить знамени­тое «седло барашка» на торжественных собраниях семьи Форсайтов).

Оценка пищи (или приема пищи) у зажиточных слоев общества от­личается лексическим многообразием и богатством оттенков:

The feature of the feast was red mullet. This delectable fish brought from a considerable distance in a state of almost perfect preservation was first fried, then boned, then served in ice according to a recipe known to a few men of the world (J. Galsworthy) [Гвоздем программы на празднике ста­ла красная кефаль. Восхитительная рыба, привезенная издалека, пре­восходно сохранившаяся, была сначала поджарена, затем очищена от костей и подана на льду, согласно рецепту, известному лишь несколь­ким людям на свете (Дж. Голсуорси)].

«Delicious!» he said. «Exquisite! Who but a Frenchman could make poetry of fish, I ask you?» (Ch. Gorham) [«Великолепно!» — сказал он. «Изыс­канно! Кто как не француз мог сделать из рыбы поэму, скажите мне!» (Ч. Горхэм)].

При описании пищи бедняков используются другие критерии и лек­сические средства, ограничивающиеся в большинстве случаев слова­ми good [хороший], tasty [вкусный], nourishing [питательный]:

«There's no bloddy head room», agreed Slogger, chewing pie with the noisy relish of a man whose missus usually gave him cut bread and dripping. But this was a bloddy good pie! (A. J. Cronin) [«Нет здесь никакой черто­вой передней комнаты», — согласился Слоггер, звучно поглощавший пи­рог с видом человека, который обычно получал от жены кусок хлеба с го­вяжьим жиром. А это был чертовски хороший пирог! (А. Дж. Кронин)].

Any working-class wife who has thin times will have a fine knowledge of those cuts which are inexpensive and nourishing and also tasty (R. Hoggart) [Любая женщина из рабочей среды, постоянно ограниченная в сред­ствах, прекрасно знает о существовании таких недорогих, питательных и в то же время вкусных кусках мяса (Р. Хоггарт)].