ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 13.10.2020
Просмотров: 17562
Скачиваний: 11
ВВЕДЕНИЕ
70
— Стой!
Подняв голову, я увидел, что на нас валом накатывали русские.
— Первый ряд, на колено… примкнуть штыки… товьсь! — крикнул генерал.
Когда Зебеде встал на одно колено, я как бы оказался в первом ряду. У меня и сейчас перед глазами
эта стремительно надвигающаяся кавалерийская лава, русские с саблями, пригнувшиеся к конским
гривам, и я явственно слышу спокойный голос генерала, который из-за наших рядов отдавал приказы,
как на учениях:
— Стрелять по команде. Целься… Пли!
И мы выстрелили, все четыре каре разом. Гром раздался, словно небо обрушилось. Едва дым
немного рассеялся, мы увидели русских, скакавших в обратном направлении во весь опор. Но наши
пушки продолжали стрелять, и наши ядра настигали их лошадей.
— В атаку! — скомандовал генерал.
Мне кажется, что в жизни я не испытывал такого удовольствия. «Ага, они удирают!» — говорил
я сам себе.
Со всех сторон слышались возгласы: «Да здравствует император!»
Ошалев от радости, я кричал вместе со всеми. Так продолжалось с минуту. Затем наши каре снова
пришли в движение. Нам уже казалось, что все позади, однако за двести или триста шагов до оврага
мы услышали какой-то сильный шум, и генерал во второй раз скомандовал:
— Стой!.. На колено!.. В штыки!
Русские валом валили из оврага и с ходу обрушивались на нас. От конского топота дрожала зем-
ля. Никто уже не мог расслышать приказов, но, повинуясь здравому смыслу, французские солдаты
стреляли в гущу неприятеля. Огонь был таким беглым, что напоминал барабанную дробь во время
больших парадов. Тот, кто никогда этого не слышал, не может себе этого представить. Какое-то
количество русских докатывалось до нас; на секунду их силуэты возникали в дыму и сразу же
исчезали.
Мы, не помня себя, заряжали и стреляли, заряжали и стреляли, и вот раздался зычный голос
генерала Шемино, который приказал: «Прекратить огонь!»
Никто не торопился выполнить приказ: каждый старался успеть пальнуть хотя бы еще раз.
Наконец, когда дым рассеялся, мы увидели, как множество кавалеристов поднимаются по противо-
положному склону оврага.
Каре сразу же перестроилось в колонны и двинулось вперед. Барабаны били сигнал к атаке, наши
пушки гремели.
(…) (с. 102–105).
Мы потеряли Грос-Горшен; но на этот раз, между Кляйн-Горшеном и Раной, все обернулось для
нас еще хуже.
Я не мог думать ни о чем, кроме мести. Меня просто душили ярость и негодование против тех, кто
хотел отнять у меня жизнь — достояние, которое каждый человек защищает, как может. Я испытывал
что-то вроде ненависти к пруссакам: их крики и наглый вид мне просто душу переворачивали. А вот
видеть рядом с собой старину Зебеде по-прежнему доставляло мне истинное удовольствие. Я пожал
ему руку, пока мы стояли, ружье у ноги, в ожидании новых атак.
[…]
ВВЕДЕНИЕ
71
Наши барабаны начали бить в каре, предупреждая о приближении неприятеля. Их дробь была
едва слышна, как жужжание мухи в грозу, а в глубине ложбины пруссаки все вместе кричали:
«Фатерланд! Фатерланд!»
1
Ветер дул в нашу сторону, и дым от стрельбы их батальонов, поднимавшийся по склону, скрывал
от нас противника. Мы все же открыли ураганный огонь. С четверть часа или больше невозможно
было ни разглядеть, ни расслышать друг друга из-за грохота и дыма, и вдруг каким-то непонятным
образом прямо в нашем каре оказались прусские гусары. Склоняясь со своих низкорослых коней,
они вились среди нас, рассыпая безжалостные удары палашами. Мы кололи их штыками, кричали,
а пруссаки стреляли в нас из пистолетов. Все это было ужасно. Мы держались вместе — Зебеде, сер-
жант Пинто и еще человек двадцать из нашей роты. Всю жизнь у меня перед глазами будут стоять их
бледные лица с усами, заведенными за уши, под маленькими киверами на подбородочных ремнях;
лошади, с ржанием встающие на дыбы над грудами мертвых и раненых. А в ушах будут раздаваться
крики, кричали и по-французски и по-немецки: пруссаки обзывали нас «Schweinpelz», а старый сер-
жант Пинто как заведенный кричал: «Смелей! Смелей, ребята, смелей!»
Как мы выбрались оттуда, ума не приложу. Мы наудачу бродили в дыму среди ружейной пальбы
и сабельной рубки. Помню только, что Зебеде все время кричал мне: «Давай! Давай!» В конце концов
мы оказались на каком-то неровном поле за еще державшимся каре с сержантом Пинто и еще семью
или восемью ребятами из нашей роты.
Мы выглядели как мясники.
— Заряжай! — приказал сержант.
И тогда, перезаряжая свое ружье, я вдруг увидел на своем штыке кровь и волосы. Это значит, что
в ярости, не помня себя, я колол направо и налево.
Старый Пинто помолчал с минуту, а затем сказал:
— Полк разгромлен… Эти мерзавцы пруссаки порубили половину наших… Мы потом найдем
тех, кто остался в живых… Сейчас главное — не дать неприятелю войти в деревню. В колонне по одно-
му, налево, марш!
(…) (с. 114–117).
Проснулся я среди ночи. Стояла тишина. По небу плыли облака, а на оставленную деревню,
перевернутые пушки и горы трупов глядела луна, как она глядит с начала времен на текущую воду,
растущую траву или на осенний листопад. Люди — ничто перед лицом вечности, и на пороге смерти
осознаешь это особенно остро.
Двигаться я не мог, боль была мучительная, и только правая рука еще немного меня слушалась.
Все же мне удалось приподняться, опершись на локоть, и я увидел, что улочка до самого конца завале-
на грудами мертвецов. Луна светила сильно, и они казались белыми как снег. У одних были открыты
глаза и рты, другие лежали ничком, патронница и мешок за спиной, продолжая сжимать оружие
в окоченевших руках. Зрелище было таким, что у меня от ужаса застучали зубы.
Я попытался позвать на помощь. Услышав вместо крика нечто, напоминающее детский плач,
я в отчаянии снова свалился на землю. Однако в тишине и этот слабый звук заставил других ране-
ных выйти из оцепенения. Все подумали, что идет помощь, и те, кому голос еще повиновался, стали
звать. Крики продолжались недолго, затем все стихло, и только рядом, за изгородью, храпела лошадь.
Пытаясь встать, она поднимала голову на длинной шее и снова роняла ее.
1
«Отчизна! Отчизна!» —
нем
.
ВВЕДЕНИЕ
72
От напряжения рана снова открылась, и я почувствовал, как под рукой опять потекла кровь.
Когда я закрыл глаза, смирившись со скорой смертью, на меня нахлынули далекие воспоминания
из самого раннего деревенского детства: я увидел свою бедную мать — она баюкала меня на руках,
напевая колыбельную, нашу маленькую комнатку, старый альков, собаку Помье, которая со мной
играла и валяла меня по земле; довольное лицо отца, когда он вечером возвращался домой с топором
на плече и поднимал меня своими сильными руками, чтобы поцеловать… Все это прошло перед мои-
ми глазами, как во сне!
(…) (с. 128–129).
Я очнулся в каком-то большом сарае, похожем, из-за множества столбов-подпорок, на крытый
рынок. С наслаждением почувствовал, что кто-то поит меня вином с водой. Открыв глаза, я видел
склонившееся надо мной лицо старого солдата с седыми усами, который, приподняв мне голову, дер-
жал у моих губ стакан.
— Ну что, вроде получше стало? — спросил он приветливо.
А я непроизвольно улыбнулся ему от одной мысли, что еще жив. Грудь и левое плечо мое были
туго забинтованы и горели как в огне, но меня это не заботило — ведь я был жив!
Я стал рассматривать перекрестья толстых балок над головой и черепицу, через которую во мно-
гих местах проникал свет. Потом начал вертеть головой и понял, что нахожусь в одном из больших
амбаров, где местные пивовары хранят бочки и повозки. Кругом, на матрацах и соломе, — бесчис-
ленные раненые, а в середине, на большом кухонном столе, военный хирург с двумя помощниками
в рубашках с засученными рукавами отпиливали ногу какому-то стонущему страдальцу. За ними
возвышалась целая груда рук и ног. Можете вообразить, какие мысли это навевало.
Пять или шесть солдат-пехотинцев поили раненых из кружек и стаканов.
Но все же самое сильное впечатление на меня произвел хирург, тоже в рубашке с засученными
рукавами, который резал и резал, не глядя по сторонам. У него был большой нос и впалые щеки, и он
все время бранил за медлительность своих помощников, которые подавали ему нож, щипцы, корпию,
бинты и не поспевали стирать кровь губкой. Ругался он зря, потому что работа у них шла бойко: мень-
ше чем за четверть часа они отрезали две ноги.
Сзади, за столбами, стояла большая повозка с соломой.
Когда на стол положили русского в мундире, как у карабинера, молодца ростом, по крайней мере,
шесть футов, с пулевым ранением шеи около уха, а наш хирург потребовал ножи поменьше, чтобы
что-то сделать с раненым, мимо прошел кавалерийский военный врач с бумажником в руке — малень-
кий, толстый и весь рябой. Он остановился у повозки.
— Эй! Форель! — весело крикнул он.
— А, это ты, Дюшен? — ответил наш, обернувшись. — Сколько раненых?
— Семнадцать или восемнадцать тысяч.
— Ничего себе! С утра все нормально?
— Ну да. Я ищу какой-нибудь кабак.
Наш хирург вышел из амбара, чтобы пожать руку собрату по профессии. Они стали спокойно
беседовать, а помощники, воспользовавшись передышкой, решили выпить по стакану вина. Русский
на столе только ворочал глазами, с видом отчаяния.
— Ну вот, Дюшен, вам нужно спуститься до конца улицы, а там… напротив колодца… вы его
видите?
ВВЕДЕНИЕ
73
— Конечно.
— Точно напротив — столовая.
— Понял, спасибо. Ну, ладно, я пошел!
Наш крикнул ему вслед:
— Приятного аппетита, Дюшен!
Затем он вернулся к русскому, который его дожидался, и сразу сделал ему разрез на шее от затылка
до плеча. Работал он с недовольным видом, подгоняя помощников:
— Ну давайте же, господа, давайте!
Русский, естественно, стонал, но хирург не обращал на него никакого внимания. Наконец он
достал пулю, бросил ее на пол, сделал перевязку и скомандовал:
— Убрать!
Русского унесли со стола и положили на соломенную подстилку рядом с другими, а на стол при-
несли его соседа.
Я никогда не думал, что такое возможно, но мне довелось увидеть и другие сцены, которые мне
не забыть.
Через пять или шесть подстилок от моей сидел старый капрал с забинтованной ногой. Он, под-
мигнув, сказал своему соседу, которому только что ампутировали руку:
— Рекрут, взгляни-ка на ту груду: спорим, что не узнаешь свою руку.
Тот, очень бледный, но державшийся весьма достойно во время операции, посмотрел туда и почти
сразу потерял сознание.
Капрал засмеялся и сказал:
— Он таки узнал свою руку… Это та, нижняя, с вытатуированным синим цветочком. На всех
действует.
Он прямо лопался от гордости за свое открытие, но никто не засмеялся вместе с ним».
(…) (с. 132–135).
ГЛАВА ПЕРВАЯ
СФЕРА ПРИМЕНЕНИЯ
ПРАВА ВООРУЖЕННЫХ КОНФЛИКТОВ
Иногда лучше видишь, когда отойдешь подальше.
Ж. Дебуври
1.1.
Право вооруженных конфликтов, рассматриваемое lato sensu, может
охватывать чрезвычайно широкий спектр ситуаций, подпадающих под действие
различных категорий норм международного права. Эти ситуации включают,
в частности:
— открытие и продолжение военных действий либо одним государством против
другого (jus ad или contra bellum, право «дружественных отношений»), либо
какой-нибудь революционной группировкой против правительства (и наобо-
рот), либо какой-нибудь группой против другой группы на территории одного
и того же государства (нормы, относящиеся к суверенитету, сфере исключи-
тельной прерогативы, невмешательству, праву народов на самоопределение,
правам личности, терроризму и т. д.);
— последствия открытия военных действий для юридических взаимоотношений
воюющих, взаимоотношений частных лиц и их отношений со сторонами,
находящимися в конфликте (договорное право, дипломатическое и консуль-
ское право, право иностранцев, права личности, международное частное
право и т. д.);
— последствия открытия военных действий для правовых отношений третьих
стран с государствами, участвующими в конфликте, и юридических взаимоот-
ношений частных лиц (те же нормы, что и указанные выше, а также право кол-
лективной безопасности, невмешательство, нейтралитет и призовое право);
— поведение сторон, участвующих в конфликте, в период ведения военных дей-
ствий (jus in
bello);
— последствия окончания военных действий (jus in bello, мирное урегулирова-
ние международных споров, право международной ответственности…)
1
.
1
Части международного права, специально регулирующие данные ситуации, указаны в скобках.