Файл: прилепин паталогии.pdf

     Мы идем в здание. Иногда 
произносим какие-то слова.  Но  есть 
ощущение, 
что  мы  двигаемся  в  тяжелом,  
смурном  пространстве,  словно  в  вате.  
И 
произнесенные слова доносятся как 
сквозь вату. Хочется что-то сделать. 
     Анвар Амалиев,  хронический 
дневальный,  не  смотрит на нас, смотрит 
на 
стол, в журнал дежурств, что-то 
помечает там. 
     Пацаны, снявшиеся с поста на крыше, 
вглядываются в нас, словно по лицам 
пытаясь определить, у кого уместно 
спросить, что с нами было. 
     Стягиваю с  ног  берцы, безобразно 
грязные и сырые носки. С  удивлением 
смотрю на свои белые, отсыревшие 
пальцы, шевелю ими. 

     Рядом садится Скворец,  тоже 
разувается. Тоже  шевелит пальцами.  
Сидим 
вдвоем  и  шевелим  белыми, живыми, 
пахнущими  жизнью,  сладкой  
затхлостью, 
розовыми пальцами. Мне хочется 
улыбнуться. 
     Поднимаю голову, вижу, что 
Амалиева уже нет на посту дневального. 
Слышу 
из коридора его голос, он рассказывает, 
как шел бой. 
     'Вот урод', - вяло и без злобы думаю 
я. 
     - Надо бы выпить... - говорит Костя 
Столяр. 
     Я вижу  его красивые красные  
пухлые  тапки  на босых  ногах.  
Поднимаю 
глаза. На мгновенье удивляюсь, почему 
он не может решить этот вопрос с Шеей, 

при  чем  тут я. Но Шея лежит  мертвый 
где-то. На сыром брезенте - почему-то 
мне так представляется. На черном и 
сыром брезенте. 
     Язва тоже где-то шляется... 
     'А Сем?ныч? Разрешил?' - хочу 
спросить  я, но вспоминаю, что  
Сем?ныч с 
простреленным ухом уехал в ГУОШ. И 
Черная Метка убыл, и начштаба Кашкин 
тоже 
вслед за Куцым умчался. 
     - Надо, - говорю. 
     - Надо, Сань? - спрашивает Столяр у 
Скворца. 
     Скворец молчит и смотрит на свои 
пальцы. 
     - Плохиш! - зову я. 
     - Чего, мужики? - спрашивает 
Плохиш серьезно, без  подначки. 
Кажется, я 
впервые слышу, чтоб он разговаривал 
таким тоном. 

     - Надо выпить, -  говорю и смутно  
вспоминаю,  что  на днях я  серьезно 
напился. Только надо вспомнить, когда 
это было. Это было меньше суток назад. 
Вчера ночью. Утром я проснулся со 
страшного похмелья. И  даже хотел 
умереть. 
Теперь не хочу. 
     - Я хочу  вернуться к  моей девочке, - 
говорю я  вслух, выйдя на улицу, 
негромко. Слышу  чье-то движение, 
вздрагиваю. Повернув  голову, вижу 
Монаха. 
Ссутулившись, он проходит мимо меня. 
Я даже не понимаю, чего я хочу больше 
- 
обнять или ударить его в бок, в ребра. 
     На улице  только что кончил лить  
дождь, и в воздухе стоит тот знакомый 
последождевой  глухой шелест  и шум:  
такое  ощущение,  что это эхо дождя  - 
мягкое, как желе, эхо. 

     В 'почивальне' пацаны знатно 
уставили стол. Консервы вскрыты, у 
бутылок 
водки беззащитно обнажены горла, 
луковицы взрезаны и слабо лоснятся 
хрустким 
нутром, хлеб кто-то нарезал 
треугольниками. Ржаные похоронки. 
     Никто ничего не трогает из лежащего 
на столе. Каждый из парней подтянут 
и строг. 
     Мы садимся  за стол,  переодетые в 
сухое  белье,  с отмытыми, пахнущими 
мылом руками, в черных  свитерах с 
засученными рукавами. Мы  молчим. 
Сухость 
наших  одежд  и  строгость  наших  лиц  
каким-то  образом рифмуются  в  моем 
сознании. 
     Мы разливаем водку и, 
замешкавшись на мгновенье,  чокаемся. 
За то,  что