Файл: прилепин паталогии.pdf

края крыши. Бутылку ловят. Андрюха  
пьет,  прекратив ненадолго  стрельбу,  и 
отдает бутылку Монаху. Тот допивает и, 
закашлявшись, бросает пузырь с крыши, 
и сам едва не падает - его ловит за 
шиворот Андрюха. 
     Пока происходит эта  возня, никто из  
наших не  стреляет.  Кто-то менял 
рожки,  Андрюха мочился  с  крыши, 
когда  из 'хрущ?вок' раздалась 
автоматная 
очередь. 
     - Ложись! - орет Столяр. Все, кроме 
Андрюхи, ложатся. 
     Пока  Андрюху  хором  умоляли  
лечь, он убрал  член в  штаны  и, сказав 
неопределенно: 'Сейчас я им на хер...' - 
дал еще одну длинную очередь. 
     -  Мы куплены дорогой ценой!  -  
снова вопит  Монах, и  я  чувствую  по 
голосу, что он от остервененья 
протрезвел. 

     Я бегу  к пацанам, крича,  чтоб  они  
прекратили  стрелять. Кого-то  из 
лежащих  у  края  и  уже  
изготавливавшихся  к стрельбе  хватаю  
за шиворот, 
поднимаю. Толкаю  Монаха,  крича  что-
то  ему.  Повернувшись,  он  мгновенье 
смотрит на меня, улыбаясь,  и в полный 
рост, не спеша, уходит к лазу. Вместе 
с подоспевшими Столяром и Язвой мы 
уводим Андрюху Коня. 
     В 'почивальне' с  горем  пополам 
находим тех, кому необходимо 
заступить 
на  посты,  отправляем наряд на крышу. 
Кто-то ложится  спать. Столяр  что-то 
шепчет Плохишу, и  тот вскоре приносит  
еще  спиртного.  Дядя  Юра  пытается 
уговорить нас угомониться. 
     -  Все  нормально,  Юр!  -  говорит  
Столяр.  Косте,  наверное, уже  за 
тридцать, посему он называет  дока не  
по отчеству и  не 'дядя', а просто по 

имени. 
     В который  раз  начинается разговор  
о  случившемся днем,  на этот  раз 
повествование  ведет  дядя Юра.  Он 
ведь первый узнал, что  Шею  и  
Тельмана 
убили, и  он рассказывает,  как  все  
было. И мы еще  несколько раз 
поминаем 
парней. Обоих  сразу, и по одному. И 
всех остальных солдат, погибших на 
этой 
земле. 
     Приходит кто-то из наряда на крыше, 
просит водки. 
     - Вы там... понятно, да? - строго 
говорит Столяр и водку выдает. 
     - Не стреляют больше? - спрашивает 
Язва. 
     Отвечают, что нет. 
     - Только дождь льет. Холодно. Сейчас 
нас с крыши смоет. 

     Бесконечно  усталый, усталый, как 
никогда в жизни, иду спать. Наверное, 
я  так  же  был ошарашен случившимся,  
так  же устал и ощущал себя  таким же 
счастливым, когда родился.  Какое-то 
время, взобравшись на кровать, я  думаю 
обо всем этом. И, как обычно перед 
сном, кажется, что из мысли, 
ворочающейся 
в  голове, должен  быть выход, как-то 
она должна  забавным и верным  
образом 
разрешиться. 
 
 
     - Ключицы -  одно из самых красивых  
мест у мужчины,  - говорила Даша и 
застенчиво улыбалась. - Ты подумаешь, 
что я сумасшедшая... 
     - Нет, говори, пожалуйста. 
     - У  многих мужчин они просто  
безобразны. Но если... если, например, в 

автобусе, я увижу молодого человека с 
определенным видом ключиц, я только 
по 
ним одним могу определить,  что у этого 
юноши тонкие запястья...  что у него 
вытянутые мышцы живота - 
продолговатый  такой живот... что, если 
у него есть 
растительность на груди,  она как у  
собак, -  Даша назвала породу,  - такая 
редкая волнистая шерсть. 
     Я бы хотел,  чтобы  Даша была 
художницей  - ей было дано видеть 
зрение. 
Когда Даша говорила  о  мужчинах, я 
чувствовал  себя неуютно, я  стремился к 
зеркалу,  чтобы  взглянуть на себя  еще 
раз, но  другими, новыми  глазами, я 
вдруг понимал, что прожил двадцать с 
лишним лет и не видел своих ключиц. 
     'Но ведь все, что она говорит, все это 
изощренное знание, у  нее было и