Файл: прилепин паталогии.pdf

нас  не убили.  Чокаемся  второй раз  за 
то, чтобы  нас не убили завтра.  Не 
чокаемся в третий раз и снова пьем. 
     Молчим. Дышим. 
     Я беру хлеб, цепляю кильку, хватаю 
лепестки лука, жую. Улыбаюсь кому-то 
из  парней,  мне в ответ подмигивают.  
Так,  как  умеют  подмигивать  только 
мужчины -  обоими глазами, с кивком 
головы. Иногда мужчины  так кивают 
своим 
детям, с нежностью. И очень редко - 
друзьям. 
     Кто-то у  кого-то шепотом попросил  
передать хлеб.  Кто-то,  выпив и не 
рассчитав дыхания, пустил слезу, и кто-
то по  этому поводу  тихо пошутил,  а 
кто-то засмеялся. 
     И сразу стало легче. И все разом 
заговорили. Даже зашумели. 
     Я вижу Старичкова.  Его  левая  рука 
прижата  к  боку. Заметно, что под 
свитером бок перевязан. 

     - Чего у тебя? - говорю я, улыбаясь. 
     Он машет рукой - ничего, мол, 
переживем. 
     - Тебе бы домой... 
     Старичков разливает, не отвечая. 
     Быстро  спьянились. Пошли  курить. 
Я тоже пошел. С  кем-то  обнимались, 
даже не от пьяной дури, а от искреннего, 
почти мальчишеского дружелюбия. 
     Возвращаясь, слышим, что в 
'почивальне'  уже кто-то разошелся,  
кричит, 
что - 'я их, бля... я им, бля!..' 
     Смотрим,   а  это  -   Валя.  Лицо  его   
от  удара  прикладом  вспухло 
необыкновенно, смотреть на него жутко. 
     - Валя, милый! - говорю я. 
     - Ну и рожа, - говорит Плохиш. 
     - Зато теперь их можно со Степой 
различить, - говорит Язва. 
     Даже еще не присев, я жадно кинулся 
есть, макать в банки из-под  кильки 

хлеб. Пацаны, вернувшись из курилки, 
спутали места, на которых сидели. И все 
мы доедаем друг за другом,  из разных  
тарелок,  жуем  недоеденный товарищем 
хлеб и надкусанный соседом лук.  И все 
разом рассказывают, как оно было там. 
Кто что делал. И выходит, что все было 
очень смешно. 
     - Валя!  - шумит Столяр, смеясь. - Ты 
проткнуть хотел чечена автоматом? 
Чего не стрелял? 
     - А ты? 
     - Боялся тебя прибить! 
     - А у меня патроны кончились! 
     - Он мог бы всех положить - и меня, и 
Костю, и Валю, и Егора, - говорит 
Андрюха  Конь  о  чеченце, убежавшем  
в  сады, - но у  него  тоже, наверное, 
патронов не было... 
     - У них и стволов-то, слава богу, 
было... сколько? три? или четыре? 
     Спорим  недолго,  незлобно   и  
бестолково,  сколько  у  чеченцев  было 

автоматов, почему они сдались, 
кончились ли у них патроны и еще о 
чем-то. 
     Пьем еще и, спокойные, решаем идти 
на крышу. Не спать же ложиться. 
     На улице вновь полило. По крыше 
струятся ручьи. 
     Вылезаем  под  дождь, 
розовоголовые,  теплые,  дышащие 
луком и  водкой. 
Андрюха Конь, разгорячившийся, снял 
тельник, открылось белое парное тело. 
     Андрюха  прихватил  с  собой  
пулемет,  держит  его  в  тяжелых  руках. 
Выплевывает  сигарету, которую  
мгновенно  забил  дождь.  Идет в 
развязанных 
берцах  к краю  крыши.  За несколько  
шагов до  края  останавливается и дает 
длинную очередь  по  домам. Тело  его 
светится  в темноте,  как кусок  луны. 
Наверное, он хорошо виден из космоса, 
голый по пояс, омываемый дождем. 

     Стреляя, Андрюха Конь медленно 
поводит пулеметом. Кто-то из парней 
идет 
к нему, на ходу снимая оружие с 
предохранителя и досылая патрон в 
патронник. 
Кто-то  присаживается на одно  колено у  
края  крыши, кто-то встает  рядом с 
Андрюхой. 
     Я смеюсь, мне смешно. 
     Вижу среди стреляющих Монаха. Он 
пьян. Стоит, широко расставив ноги: 
     - Мы  куплены дорогою ценою! -  
кричит Монах  и  стреляет. - Мы 
куплены 
дорогою ценою! 
     По кругу идет бутылка водки. Мы 
пьем и раскрываем рты, и в паленые 
наши 
пасти  каплет ржавый  грозненский 
дождь.  Кидаем непочатый пузырь 
стоящим  у