Файл: прилепин паталогии.pdf

обращении к Плохишу  и вполне 
добродушное 'иди на хер', после чего 
методично 
толкал его еще минуты две. Наконец 
Плохиш поднял свое пухлое, полтора  
метра 
в высоту,  тело и издал  крик.  Кричит  
он высоко  и звонко. Так,  наверное, 
кричала  бы  большая,  с  Плохиша, 
мутировавшая  крыса,  когда б  ее  
облили 
бензином и подожгли. 
     Плохиша все знали не первый день. 
Кто-то накрыл голову подушкой, кто-то 
выругался, кто-то засмеялся. Куцый  
рывком сел на кровати  и, схватив из-под 
нее ботинок, кинул в выходившего 
Плохиша. Через мгновение дверь 
открылась, и 
в проеме появилось его пухлое лицо. 
     - Не хрен спать! - сказал Плохиш и 
дверь захлопнулась. 

     - Дурак убогий! - крикнул ему  вслед 
Сем?ныч, впрочем, без особого зла. 
Кому  другому, кто вздумал бы  так 
орать,  досталось бы, но не Плохишу - 
ему 
прощалось. 
     С аппетитом поели и пошли курить. 
     Озябшие пацаны второй смены,  с  
чуть  припухшими от  недосыпа  лицами, 
спустились с крыши. 
     На второй день  все  как-то 
поприветливее показалось.  И небо вроде  
не 
такое серое, и дома не такие уж жуткие. 
И, главное, братва рядом... 
     - Чем мы здесь заниматься-то будем, 
взводный? - спрашиваю я у Шеи, имея 
в виду задачи, которые поставлены 
перед нашим отрядом. 
     Шея пожимает плечами. 
     - Вроде комендатура тут будет, - 
говорит он, помолчав. 

     'Вот было  б  забавно, если  б мы  в 
этой  школе прожили полный срок, и 
никто б о нас не вспомнил...' - думаю. 
     За  перекуром выяснилось,  что Хасан  
жил в этом  районе. Его  почти не 
разрушенный дом виден из школы. 
     - У тебя кто из родни здесь? - 
спрашиваю. 
     - Отец. 
     -  А у меня  батя помер...  Я из 
интернатовских, -  зачем-то  говорю  я 
Хасану,  в  том смысле,  что и  без 
папани люди живут,  -  и мать меня  тоже 
бросила, я ее даже не помню... - 
добавляю бодро. 
     Он молчит. 
     'Не сказал ли я бестактность?' - 
думаю. 
     'Вроде нет', - решаю сам для себя. В 
первую  очередь потому, что Хасана 
явно не очень волнует биография Егора 
Ташевского. Егор Ташевский - это я. 
 

 
     Отец умер, когда мне было шесть лет. 
     Мы жили в  двухэтажном  домике, на 
левобережной,  полусельской  стороне 
Святого  Спаса.  Отец  научил  меня  
читать,  писать,  считать.  Я  прочитал 
несколько  тонких малохудожественных, 
но иллюстрированных книжек о 
нашествии 
храбрых  и  жестоких монголов.  Очень 
огорчился, что  нигде  не  упоминается 
Святой Спас. Русские богатыри вызвали 
во мне уважение. 
     Я  исписал стену на кухне своим 
именем, а также именами близких: отца - 
'СТЕПАН', нашей собаки - 'ДЭЗИ', деда 
по матери -  'СЕРГЕЙ',  который жил  в 
небольшом городке, километрах в ста от 
нас. Я начал писать имя нашего соседа 
- 'ПАВЕЛ', но забыл, в какую сторону 
направлена буква 'В', и бросил. 
     Считать мне нравилось. Прибавлять 
мне  нравилось больше, чем  отнимать. 

Но умножать -  меньше,  чем делить. 
Делить  столбиком, аккуратно  
располагая 
цифры по  разным сторонам поваленной 
на бок буквы 'Т', было  увлекательным и 
красивым занятием. 
     Вечерами отец рисовал,  он был  
художником, а  я  делил  столбиком.  Он 
называл мне трехзначную  цифру,  
которую  я старательно записывал.  
Потом он 
называл двухзначную, на которую 
нужно  было поделить трехзначную. Я 
пребывал 
в уверенности, что мы оба заняты очень  
серьезными делами. Возможно, так оно 
и было. 
     Я попросил отца нарисовать 
богатырей, и он оставил уже начатую 
картину, 
чтобы выполнить мою просьбу. Я знал 
его шесть лет, и он ни разу ни в чем мне 
не отказал.