Файл: прилепин паталогии.pdf

его щурятся по-отцовски нежно. -  Вот 
сейчас бы нас на задание сняли! Сраную 
команду! 
     А  уж когда  пришло  время 
дежурства  на крыше,  так  тут  
некоторые  в 
запаниковали: охота  ли  по крыше туда-
сюда,  таясь,  елозить,  когда  живот 
крутит и хочется бежать  изо всех сил. За 
подобное беспокойное  поведение на 
посту Шея вставил бы парням пистон, 
кабы сам животом не маялся. 
     Меня эта болезнь миновала. Хоть мы 
и прожили два дня спокойно, массовый 
понос на настроение парней  действует 
удручающе, кое-кто  серьезно взвинчен, 
это чувствуется, и это понятно и 
простительно. Разве  что  Плохиш ведет 
себя 
так,  как, верно,  вел  себя в пионерском 
лагере.  Тем более  что  у него  с 
желудком тоже нет проблем, и это  дает 
ему все основания подкалывать парней. 

Правда, когда он в коридоре, придурясь, 
повис на рукаве  спешившего в сортир 
Димки Астахова: 'Подожди, Дим, сказать 
кое-чего хочу', Дима разразился таким 
матом, что Плохиш быстро  отстал,  а  
такое  случается  исключительно редко. 
Стоит  отметить,  что  Астахову  вообще  
не свойственно повышать  голос,  но 
промедление в данных обстоятельствах 
могло для него окончиться грустно. 
     Однако  некоторый  невроз,   
скрываемый  в   клубах  дыма   
бесконечных 
перекуров, устраиваемых прямо в  
туалете, чтоб  не удаляться от 
спасительных 
белых кругов, и откровенная мутная 
тоска - понятия разные. 
     Вот,  скажем,  Монах  -  не  курит,  не  
шутит, а  сидит  на  кровати и 
бессмысленно  копошится в своем 
рюкзаке. Лицо его  покрыто следами 
юношеской 

угревой сыпи.  Он  раздражает многих, 
почти  всех.  За безрадостный душевный 
настрой Язва называет его 'потоскуха' - 
от слова тоска. Кроме того, у Монаха 
все валится из рук - то ложку он уронит, 
то тарелку, что дало основание Язве 
называть  его 'ранимая  потоскуха'. 
Утром Монах, спускаясь по лестнице, 
упал 
сам, и Язва тут же окрестил его 'падучей 
потоскухой'. Монах скребет ложкой о 
посуду, когда ест, он постукивает зубами 
о стакан, когда пьет чай, он быстро 
и  неразборчиво отвечает, если  его  
спрашивают. Издалека его голос похож 
на 
кулдыканье  индюка. Когда  он ест,  пьет  
или говорит,  по  всему  его горлу 
движется  кадык, украшенный 
несколькими  длинными черными 
волосками. У  него 
тошнотворный вид. 

     - Ты чего, протух? - спрашивает его 
Язва. 
     - Что? - не понимает Монах. В слове 
'что' у Монаха шесть звуков, причем 
не  все  они  имеют   обозначение   в  
алфавите.  Три   буквы,  составляющие 
произнесенное им слово, обрастают 
всевозможными свистящими 
призвуками. 
     Язва смотрит  на  него,  не  отвечая.  
Сурово шмыгает  носом  и выходит 
покурить. Монаху  ясно, что его  
обидели,  он еще глубже  зарывается в  
свой 
рюкзак,  кажется,  он  с  удовольствием 
забрался бы  туда целиком  и изнутри 
завязался. Заглядывая в рюкзак, он 
пурхает горлом. 
     После  обеда  Монах,  послонявшись 
по  'почивальне',  подходит  к  моей 
лежанке. 
     - Ну что, Сергей? - говорю, 
разглядывая его лоб. 

     Монах что-то бурчит в ответ. 
     - Как настроение? Воинственное? - 
спрашиваю я. 
     - Война - это плохо, - неожиданно 
разборчиво произносит Монах. 
     - О как. А почему? 
     - Убивать людей нельзя, - продолжает 
Монах. 
     - Оригинально, - говорю, не 
придумав, как сострить. 
     - А почему нельзя? -  интересуется 
Женя Кизяков,  приподнимая голову  с 
соседней кровати. 
     - Бог запрещает. 
     - Откуда ты знаешь, что Он 
запрещает? - ухмыляется Кизяков. 
     - Глупый вопрос, - отвечает Монах.  -  
Это  Божья заповедь: 'Не  убий'. 
Спорить с Богом, по крайней мере, 
неумно. Соотношение разумов  - как 
человек 
и муравей, если не инфузория.