Файл: прилепин паталогии.pdf

я понимаю, что этот разговор не имеет 
конца. По крайней мере, сегодня его не 
суждено  закончить.  Я  выхожу  из  
'почивальни',  я  возбужден.  Я  все еще 
разговариваю с  Монахом, про себя. 
Обернувшись на него, вновь усевшегося  
на 
кровати  и  снова  копошащегося  в  
рюкзаке,  я  вижу,  что  и  он  со  мной 
разговаривает - молча, сосредоточенно, 
глубоко уверенный в своей правоте. 
     Во  дворе за своей  кухонькой 
Плохиш,  натаскав  из  школьного  
подвала 
поломанные  ящики,  разжег  костер.  
Пацаны  сидят  вокруг   костра,  курят, 
переговариваются. В ногах лежат 
автоматы. Плохиш подбрасывает в огонь 
щепки, 
ему жарко. Он раздевается,  остается в 
штанах и в берцах.  Выходит  из школы 
Женя Кизяков. 

     - О, Плохиш, какой ты хорошенький. 
Как Наф-Наф. 
     - Иди ко мне,  мой Ниф-Ниф! - дурит 
белотелый, пухлый  Плохиш, призывая 
Женю. 
     Кизяков спускается по ступенькам. 
Он шутливо хлопает Плохиша по спине. 
     - Потанцуем? 
     Кизяков  и Плохиш начинают  
странный танец  вокруг костра, подняв 
вверх 
руки, ритмично топая берцами. Пацаны 
посмеиваются. 
     -  'Буду погибать молодым! - начинает  
читать  рэп Плохиш в такт своему 
танцу. - Буду погибать! Буду погибать 
молодым! Буду погибать!' 
     -  'Буду  погибать  молодым!  -  
подхватывает  Женя  Кизяков.   -  Буду 
погибать!' 
     - 'Буду погибать молодым! Мне ведь 
пое...ть!' - кричит Плохиш. 

     Еще кто-то  пристраивается  к ним, 
держа автоматы в  руках как  гитары, 
покачивая стволами. Начинают  
подпевать.  Плохиш подхватывает свой  
ствол  с 
земли,  поднимает  вверх  правой  рукой,  
держа  за  рукоять.  Кизяков  тоже 
поднимает 'калаш'. 
     -  'Будем погибать молодым! Нам ведь 
пое...ть!  Будем погибать молодым! 
Нам ведь пое...ть!' - орут пацаны. 
 
 
     В  телефонной  трубке, словно  в  
медицинском сосуде,  как  живительная 
жидкость, переливался ее  голос. Она 
говорила, что ждет меня, и  я верил, до 
сих пор верю. 
     Утром я приезжал к ней домой. По 
дороге заходил в булочную купить мне и 
моей Даше хлеба. Булочная находилась к 
востоку от ее дома. Я это точно знал, 

что к  востоку, потому что над булочной 
каждое  утро  сияло солнце. Я шел  и 
жмурился от счастья и потирал 
невыспавшуюся свою рожу. 
     На  плавившемся  под  полуденным  
солнцем  асфальте дети в разноцветных 
шортах выдавливали  краткие и 
особенно полюбившиеся  им  
'нехорошие'  слова, 
произнесение  которых так распаляло  
мою  Дашу всякий раз,  когда мы  
бывали 
вместе. У меня богатый запас  подобных 
слов и более-менее удачных комбинаций 
из них. Гораздо богаче, чем у малявок в 
коротеньких штанишках, обращавших 
ко 
мне эти слова и свои хихикающие и 
стыдливые лица. 
     Булочная  располагалась в 
решетчатой беседке, пристроенной к 
большому и 

бестолковому зданию. До сих пор не 
знаю, что в нем находилось. Кроме того, 
о 
ту пору никакие помещения, кроме кафе, 
нас с Дашей не интересовали. 
     Чтобы  подняться к продавцу,  надо 
было  сделать  шесть шагов вверх  по 
бетонным  ступеням.  От  стылых 
ступеней шла  блаженная  прохлада, в 
беседку 
булочной не проникало солнце, и она 
хорошо проветривалась. 
     Идя  навстречу солнцу,  я жмурился и  
вертел бритой в области черепа  и 
небритой в области скул и подбородка 
головой, но, войдя в беседку, я наконец 
открывал  глаза. Видимо, оттого, что я 
так долго  жмурился  по пути и вертел 
головой,  и  от  солнца  в  течение  
нескольких  минут  ходьбы  до  
булочной