Файл: прилепин паталогии.pdf

сдавлено в грудной клетке. 
     - Чего будем делать? - спрашивает 
Астахов. 
     - Попробуем выбить любую дверь,  -  
отвечает  Шея. - Может быть,  через 
окна удастся уйти. 
     Распределяемся: Женя  Кизяков, 
Дима  Астахов и я усаживаемся возле 
окна 
на площадке между  вторым и третьим  
этажами - смотрим на улицы, 
поглядываем 
на двери, чтобы кто-нибудь нежданный 
не выскочил с гранатометом. Хасан и 
Шея 
стоят-сидят на лесенке чуть ниже нас. 
     Вижу качели на детской  площадке.  
При слабом  порыве  ветра  дзенькает 
стекло  ниже  этажом... Дерево...  Крона 
как  будто бурлит на слабом огне... 
Кто-то когда-то сидел под деревом,  
целовался на скамеечке. Чеченский 
парень 

с чеченской девушкой... Или у них это 
не принято - так  себя вести? У Хасана 
надо спросить: принято у них под 
деревьями в детских садах целоваться  
было, 
или это вообще немыслимо для 
чеченцев. 
     Куда все-таки  нас,  меня занесло? 
Сидим посреди чужого  города, совсем 
одни, как на дне океана. Что бы Даша 
подумала, узнай она, где я сейчас?.. 
     На какое-то  время  в подъезде 
воцаряется тишина.  Потом Дима  
тихонько 
кашляет в кулак. Чувствую, что  у меня 
затекла  нога,  меняю положение тела, 
громко шаркая берцем. От ботинок Кизи 
веет тяжелым, едким запахом кала... 
     -  Кизя,  может,  ты  снимешь  
ботинок  и  положишь  его  за пазуху?  - 
предлагает Астахов шепотом. - Я сейчас 
в обморок упаду. 

     Я чувствую, как  Кизя улыбается в 
темноте. Он необидчивый.  Даже как-то 
радостно реагирует, когда над ним  
шутят. И от этого сарказм и едкость 
шутки 
совершенно растворяются. 
     Хасан поправляет  ремень, что-то 
звякает о ствол.  Шея стоит недвижимо, 
спиной к стене, полузакрыв глаза. 
Вдалеке раздаются автоматные очереди. 
     'А что если я сейчас заору дурным  
голосом: 'Те-мна-я ночь! только пули 
свистят  по  степи...'  -   что  будет?'  -  
думаю  я.  И  сам  неприязненно 
подергиваюсь. Какое-то время не могу 
отвязаться от этой шальной мысли. 
Чтобы 
отогнать беса сумасшествия, тихонько, 
одними губами напеваю эту песню. 
     - Ташевский молится, - констатирует 
Астахов. 
     - Цыть! - говорит Шея. 

     Замолкаем. Все время хочется сесть 
иначе, ноги затекают. Терплю. Смотрю 
на  пацанов,  никто  не  шевелится. 
Терплю.  Наконец Астахов  
пересаживается 
иначе,  следом  Кизя, сидящий на  
лестнице,  вытягивает  ногу  в  
обгаженном 
ботинке  и  ставит  ее   на  каблук  рядом  
с  Астаховым,   под  шумок  и  я 
пересаживаюсь. 
     - Как куры, бля, - говорит без зла 
Шея. 
     - Кизя, тварь такая, убери ботинок, - 
просит Астахов. 
     Кизя молчит. Астахов наклоняется 
над берцем Кизи, пускает длинную 
слюну 
- сейчас, мол, плюну прямо на ногу. 
     - Ага, и платочком протри, - советует 
Кизя. 

     Астахов сплевывает в сторону и 
отворачивается к окну.  Смотрим вместе 
в 
темноту. Качели иногда скрипят. Крона 
все бурлит. 
     - Пойдем, на качелях покачаемся? - 
предлагаю я Димке, пытаясь разогнать 
муторную тоску. 
     Молчит. 
     'Забавно было бы...  Выйти, гогоча, и 
громко  отталкиваясь  берцами  от 
земли, высоко раскачаться... Чеченцы 
удивились бы...' 
     Оттого что я вспоминаю чеченцев,  
произношу мысленно имя этого  народа, 
мне становится еще хуже. 'Они ведь 
близко... Где-то здесь, вокруг нас. 
Может 
быть, в этом подъезде... Мама моя 
родная...' 
     Метрах  в   тридцати  раздается   
пистолетный   выстрел.   Бессмысленно 
перехватываю автомат.