Файл: прилепин паталогии.pdf

задевая волосами мое лицо,  оставляя на 
коже легкое ощущение  касания  крыла 
близко пролетевшей ласточки, и 
затихала на несколько минут. 
     По улице с шумом пролитой на 
горячее железо воды проезжали 
троллейбусы, 
хотя еще вчера ночью казалось, что они 
навсегда вымерли, как динозавры. 
     Ночью  мы  возвращались  домой,  
как   обычно  дурачась   и   ласкаясь, 
бессмысленно  переходили  с  одной 
стороны  улицы на другую,  внося  
смысл в 
существование редких  ночных 
светофоров;  считали своим долгом  
растревожить 
все лужи  на  тротуарах  и  босиком 
переходили ухоженные, до единой 
травинки 
расчесанные газоны на центральных 
площадях города. 

     По  утрам мне хотелось курить, но  я  
не мог заставить себя  подняться, 
чтоб выйти на кухню. Резко тормозили  
недовольные судьбой водители авто,  от 
визга тормозов вздрагивало Дашино 
веко, и я, до сей поры задумчиво и 
любовно 
обводящий  пальцем  ее нежно-
коричневый сосок выпроставшейся  из-
под  одеяла 
груди, пугался, что девочка моя 
проснется, и, шепча 'т-ц-ц', опускал руку 
на 
ее  горячий,  как у щенка, живот, где,  
блуждая любопытным мизинцем, 
задевал 
ласковый завиточек  черных  волос  и  
снова, незаметно для себя  застигнутый 
полудремной  суматохой  смешных  
нелепиц, образов и воспоминаний,  как  
жуки 
наползающих друг на друга, засыпал. 

     Сны мне снились одни и те же. Сны 
состояли из запахов. 
     Влажно  и радужно, словно  
нарисованный в воздухе  акварелью, 
появлялся 
запах лета, призрачных ночных  берез,  
дождей, коротких как минутная  работа 
сапожника,  нежности.  Затем  густо  и 
лениво  наплывал запах  осени, словно 
нарисованный  маслом,  запах 
просмоленных мачт сосен и осин, 
печали.  Белый, 
стылый, неживой, нарисованный будто 
бы мелом, сменял запах осени  вкус 
зимы. 
Сны сбывались. 
     Будило нас  чувство  голода, 
карабкающееся холодным  пауком  на 
вершину 
всех  сновидений, распугивая  
нестерпимо  ласковое  тепло, тревожа 
блаженное 

онемение  и  такую  счастливую  и  
доверчивую  слепоту.  По  каждому  
нашему 
движению,   по    нарочитой   
случайности,   а   на   самом    деле   
прямой 
целенаправленности  блуждающих  
касаний наших  как  бы  спящих  рук  мы  
оба 
понимали, что проснулись,  но какое-то 
время не подавали виду,  пока Даша не 
выдавала себя,  забавно, по-котеночьи, 
зевнув. Спустя мгновение, приоткрывая 
смешливые и нежные глаза, Даша тут же 
натыкалась на мой взгляд. 
     'Попалась!' 
     Даша  быстро закрывала глаза, но 
зрачки уже не  умели жить бесстрастной 
ночной жизнью, не хотели  прятаться 
под  веками  и оживали  снова.  Так  два 
козленка  выпрыгивают из  зарослей 
лопухов  и  крапивы,  поняв,  что  
пришел 

хозяин. 
 
     В лужах  плавают  грязные  льдинки. 
Проезжают грузовики. Раскатившись в 
стороны и  возвращаясь  назад, вода в  
лужах  грязно  пенится. Небо моросит, 
серое, черное, сырое. Пахнет старыми 
отмокшими бинтами... 
     Равнодушные ко всему солдаты 
поднимают на нас задумчивые, сонные 
глаза. 
Мы  в  Ханкале:  это  место  
расположения  основной группы  войск,  
пригород 
Грозного. 
     Бородатый майор  в камуфляже  
разговаривает с  чеченом в  кожанке,  
оба 
хохочут.  Майор сидит на  раскладном  
стульчике, беретка  с  кокардой набок. 
Чечен похож на приодетого беса, майор 
напоминает художника без мольберта.