Файл: прилепин паталогии.pdf

противоположное разбитое  окно. 
Мелькает  платье - кто-то выбегает  из 
дома, 
туда, где стоят Язва и Кизя. Бегу к 
дверям предупредить. 
     Кизя, раздувая бледные,  тонко 
выточенные ноздри, уже держит за 
грудки, 
пытаясь остановить, женщину, чеченку, 
дородную  бабу - это она была в  доме. 
Кизя коротко бьет ее лбом в переносицу, 
она, охнув, обвисает у него в руках. 
     - Тяжелая... - говорит Кизя, не в силах 
удержать женщину, и  потихоньку 
опускает ее, мягкую, будто бескостную, 
на приступкок. 
     - В дом затащите, - говорит Язва. 
     Мы берем женщину под мышки - они 
теплые, чувствую я; пытаемся стронуть, 
но  не  можем.  Перехватываемся, 
взявшись  за  пухлые  запястья  
женщины,  и 
затаскиваем ее в прихожую. 

     -  Сука,  щеку  распахала...  -  говорит  
Кизя, трогая щеку, на которой 
разбухают четыре глубокие царапины. 
     Заходим в  дом, открываем шкафы, 
Кизя даже отодвигает незаправленный, с 
нечистым бельем диван. 
     Андрюха Конь, положив мощные 
лапы на подоконник, смотрит в дом, на 
нас. 
Лицо в розовых пятнах от злости и 
возбуждения. 
     Выходим на  улицу,  чеченец  лежит  
скрючившись,  в  сознании.  Смотрит 
безумными глазами, рот открыт, изо рта, 
из носа, со лба  течет кровь. Голову 
ему трудно держать, он падает виском на 
землю, прикрывает глаза. 
     - Чего, потащим  его с собой? - 
спрашивает у Язвы Ст?пка, стоящий 
рядом 
с чеченцем. 
     Язва отрицательно качает головой. 
Кизя щелкает предохранителем. 

     'На одиночные поставил', - понимаю 
я. 
     Кизя кивком головы просит Степу 
отойти. Ст?па тихо, чуть не на цыпочках 
отходит  от чеченца,  словно боясь его 
разбудить.  Кизя,  проведя ладонью по 
изгибу сорокапятизарядного рожка,  
медленно переносит руку на  цевье и 
сразу 
нажимает   на   спусковой  крючок.  Пуля  
попадает  в  грудь  лежащего,  он, 
дернувшись,  громко  хэкает, будто  ему 
в горло попала кость  и он хочет  ее 
выплюнуть.  Кизя стреляет  еще  раз,  из  
шеи  чеченца,  подрагивая,  дважды 
плескает  красный  фонтанчик. У  Кизи 
до синевы сжаты,  словно  алюминиевые, 
покрытые  тонкой  кожей,  скулы.  Еще 
несколько пуль  Кизя вгоняет в  голый, 
выдувающий розовые  пузырьки живот  
все  слабее дергающегося человека. 
После 

шестого или  седьмого  выстрела  
чеченец слабо  засучил ногами, словно 
желая 
помочиться,  и затих. Новые пули 
входили в  него,  обмякшего и 
неподвижного. 
Только  голова  после   нескольких  
выстрелов  начала  дробиться,  колоться, 
разваливаться, утеряла очертания, завис 
на нитке глаз, потом отлетел куда-то 
с  белыми костными брызгами, 
тошнотворными ляпками разбрызгался 
мозг, словно 
пьяный хозяин в дурном запале ударил 
кулаком по блюду с холодцом... 
     Отворачиваюсь.  Хлопаю по 
карманам в поисках сигарет. 
Прикуриваю, глядя 
на  большой  палец  с белой лункой  на  
ровно постриженном  ногте.  Выстрелы 
следуют друг за другом ритмично и 
непрерывно. 

     - Сорок  пять,  - констатирует  Кизя.  
Я слышу,  как  он снимает пустой 
рожок. 
     Поднимаю глаза.  Держась за  стену,  
стоит женщина,  чеченка,  глядя на 
убитого. По лицу ее течет кровь. Глаза 
ее спокойны и пусты. 
     Иду  со  двора молча.  За  мной Кизя,  
Ст?па. Скворец  обходит женщину, 
словно  она  горячая, раскаленная.  Язва 
медлит. Он  подходит  к женщине  и, 
наклонив голову, смотрит ей в глаза. 
Держу калитку открытой, глядя  на  них. 
Язва поправляет автомат на плече и 
выходит. 
     Заворачиваем в следующий  двор, 
равнодушно расходимся -  каждый на 
свое 
место около дома. Язва стучится. 
Открывает женщина. 
     - Никого нет, никого,  - говорит  она. - 
Все недавно ушли, в  окраинных 
домах были... утром убежали...