Файл: прилепин паталогии.pdf

     - Куда? 
     - Я не знаю. Откуда знать. 
     - Тут вот один не убежал... - говорит 
Язва задумчиво. 
     - Он ненормальный был. 
Душевнобольной, - отвечает тетка. 
     Язва,  Андрюха Конь и Кизя  заходят 
в дом. Слышу их заглушаемое стенами 
потопывание в доме. Прикуриваю еще 
одну. Скрипит входная дверь. 
Одновременно 
падает пепел с сигареты. 
     За  домом  начинается  длинный забор 
-  дощатый, крепкий, в  два  метра 
высотой. За забором  лежит пустырь,  на 
пустыре  -  разрушенные  строенья, в 
которых  спрятаться  невозможно - 
просматриваются насквозь,  да  и стены 
еле 
держатся, окривели совсем. Возможно, 
забор  нагородили,  чтобы строительство 
какое-нибудь начать, может, еще зачем. 

     Идем, и  в голове каждого,  кажется  
мне,  копошатся беспомощные мысли, 
которые привести в стройность и 
ясность никто из нас не может. 
     По левую руку вдалеке за домами 
виднеется  мечеть, неестественно чистая 
на солнце. 
     Андрюха  Конь вытащил  откуда-то 
семечки, лузгает,  плюется. Все, кроме 
Монаха,  разом  тянутся  к нему  -  суют 
сухие,  крепкие,  красивые  ладони. 
Процедура раздачи подсолнечного зерна 
нас объединила. 
     - Ты откуда  семечки-то  взял? - 
интересуюсь я, с  облегчением разрушая 
тишину и наше хмурое сопенье. 
     - А из дома привез, - отвечает 
Андрюха Конь спокойно, и у меня 
мелькает 
подозрение, что он и  не  думал  
самокопанием заниматься, ну убили  
чечена и 

убили, чего на него  смотреть  надо  
было? Говорят,  их  из ГУОШа 
отпускают, 
плененных на зачистках. То  ли чины  
наши  кормятся этим, то ли приказ такой 
бездарный спущен. 
     - Андрюх, ты  как автомат-то  
заметил? - спрашивает Ст?пка  Чертков.  
- 
Ловко ты его... - не дожидаясь ответа, 
засмеялся Ст?па, - за шиворот... 
     Я тоже улыбаюсь, и Скворец,  вижу 
краем  глаза, губы  кривит  довольно. 
Монах смотрит в сторону. Тонкий рот 
Кизи, словно с силой выкроенный 
резцом в 
листе алюминия, сжат. На  лице, на 
скулах, разгоняя сплошную бледную 
синеву, 
иногда появляются розовые пятна. 
     - Не  толпитесь...  -  говорит Язва  
всем  нам,  сгрудившимся  и  бодро 

плюющимся жареной, солоноватой 
шелухой. 
     Я  не грызу  семечки  по  одной -  
довольно бестолковое это  занятие, а 
собираю их в ложбинке у  щеки. Язык, 
совсем было отупевший, пока ехали 
сюда, 
теперь ловко выполняет свою работу, 
распределяя,  хоть и  с  ошибками порой, 
шелуху в одну сторону,  а съестное  в 
другую. Я  все  оттягиваю  тот момент, 
когда можно будет начать жевать, 
сладостно давя семена, числом, может, 
около 
тридцати - больше не получится, а 
меньше не хочется. 
     'Ну вот, последнюю...' -  думаю я, 
совсем уже довольным взглядом озирая 
местность, проем в заборе, недалекий 
уже домик, а за ним еще один, слышу 
лай 
собаки, приостанавливаюсь, потому  что 
Андрюха мочится на  забор  и,  поводя 

бедрами, рисует черные, мокрые,  
дымящиеся и тут же  оползающие вниз 
вензеля 
на досках. Пересыпаю из правой ладони 
в левую зерна, выбираю попузастей одну 
и от неожиданности громко выплевываю  
все собранные в трудах семечки, и  они 
обвисают у меня на бороде - кто-то из-за 
ограды, по-над головами нашими дает 
длинную, в полрожка очередь. Андрюха, 
как ошпаренный,  отпрыгнул от  забора, 
Ст?пка присел на корточки, Язва и Кизя, 
мгновенно вскинув автоматы, дают две 
кривые  очереди   по  забору,  в  местах  
прострела,   сразу  ощетинившегося 
раздолбанным щепьем. 
     -  Вали чеченов,  Сидорчук! Рядовой  
Сидорчук! Я  сказал,  вали! - орет 
кто-то за оградой дурным голосом, 
напрочь лишенным акцента. 
     -  Там наши! - кричу  я, останавливая 
и  Язву и Кизю,  и Андрюху  Коня,