Файл: Вебер.doc

рок или спаситель, как правило, противостоял власти этих колдунов или

священников, традиционным правам которых он противопоставлял свою лич-

ную харизму, стремясь сломить или подчинить себе их власть.

Как явствует из всего сказанного, религии пророков и спасителей в

большинстве исторически очень важных случаев не только остро (что оче-

видно из самой принятой терминологии), но и длительное время враждова-

ли с миром и его порядками. И тем больше, чем в большей степени они

были подлинными религиями спасения. Это следовало из самого содержания

обещанного спасения и сущности пророческой религии, по мере того как

она принимала облик рациональной этики, ориентированной на внутренние

религиозные ценности как средства спасения, и тем больше, чем принци-

пиальнее было ее содержание. Или, если выразить данную мысль в приня-

том словоупотреблении, чем больше она, сублимируясь, переходила от ри-

туализма к "религии, основанной на внутренней убежденности". И эта

напряженность становилась тем сильнее, чем больше в свою очередь росли

рационализация и сублимирование внешнего и внутреннего владения "мирс-

кими" (в самом широком смысле) благами. Ибо рационализация и созна-

тельное сублимирование отношения людей к различным сферам владения

внешними и внутренними религиозными и мирскими благами толкали к осоз-

нанию внутренней закономерности отдельных сфер во всей их последова-

тельности и тем самым к противостоянию таких сфер, которое было скрыто

от

312

первоначального непосредственного отношения к внешнему миру. Это - об-

щее и чрезвычайно важное для истории религии следствие развития (мирс-

кого и внемирского) владения благами в сторону того, что рационально и

является целью осознанного стремления, что сублимировано знанием. По-

пытаемся на примере ряда подобных благ уяснить типические явления, в

той или иной форме встречающиеся в самых различных религиозных этиках.

Когда пророчество спасения создало общины на чисто религиозной ос-

нове, первой силой, с которой оно вступило в конфликт и которая могла

опасаться потери своего влияния, была основанная на естественных узах

родовая общность. Кто не может отречься от членов своей семьи, отца и

матери, тот не может быть учеником Христа. "Не мир пришел я принести,

но меч", - сказано (Евангелие от Матфея, 10, 34) в этой (причем только

в этой) связи. Нет сомнения в том, что подавляющее большинство всех

---

религий регламентировало также и внутримирские связи. Однако то, что

спаситель, пророк, священник, духовник и брат по вере должен был стать

верующему ближе, чем кровные родственники или члены семьи как таковые,

считалось тем в большей степени само собой разумеющимся, чем серьезнее

и глубже воспринималась цель спасения. Посредством хотя бы относитель-

ного обесценения этих отношений и разрыва магических связей и замкну-

тости родственных союзов пророчество создало, особенно там, где оно

превратилось в сотериологическую религиозность общин, новую социальную

общность. Внутри нее оно разработало этику религиозного братства. Сна-

чала просто перенимались исконные принципы социально-этического пове-

дения внутри "союза соседей" - в сообществе деревенских жителей, чле-

нов рода, цеха, мореплавателей, охотников, участников военного похода.

Однако здесь действовали два элементарных принципа: 1) двойственность

внутренней и внешней морали и 2) для внутренней морали - простое соот-

ношение: "как ты мне, так я тебе". Экономическое же бедствие данных

принципов гласило: братская помощь в беде в пределах морали, действую-

щей внутри сообщества, то есть бесплатная передача в пользование,

беспроцентная ссуда, гостеприимство и поддержка неимущего имущим и

знатным членом сообщества; безвозмездная работа на земле соседа или на

земле господина за содержание. Все это, конечно, в соответствии не с

рациональ-

313

но продуманным, но скорее с эмоционально окрашенным принципом: того,

чего сегодня не хватает тебе, может завтра не хватить мне. Отсюда и

запрет торговаться с членом сообщества (при обмене или ссуде) и дли-

тельно его порабощать (например, вследствие неуплаты долга), что до-

пустимо лишь в сфере внешней морали, в отношениях с чужими. Общинная

религиозность восприняла эту древнюю экономическую этику соседских от-

ношений и перенесла ее на отношение к собрату по общине. Помощь, ока-

зываемая знатными и богатыми вдовам и сиротам, больным и неимущим

братьям по вере, в частности подаяние богатых, от которого экономичес-

ки зависели святые певцы и колдуны, а также аскеты, стала ocновной за-

поведью всех этически рационализированных религий мира. В частности,

конститутивным принципом взаимоотношений верующих было в пророчествах

спасения общее всем его последователям действительно или постоянно

---

грозящее им внешнее или внутреннее страдание. Чем рациональнее и эти-

чески сублимированнее воспринималась идея спасения, тем большую внут-

реннюю и внешнюю действенность обретали эти выросшие из этики соседс-

ких союзов заповеди. Внешне они возвысились до коммунизма, основанного

на братской любви, внутренне - до чувства милосердия, любви к стражду-

щему как таковому, любви к ближнему, к человеку и, наконец, к врагу.

Узы веры, ограничивающие проявление чувств пределами общины, а вслед

за тем и самый факт ненависти как таковой предстали в свете концепции

мира как юдоли незаслуженного страдания в виде следствий того же несо-

вершенства и испорченности всего эмпирического, порождающего и само

страдание. Чисто психологически в одном и том же направлении здесь

прежде всего действовала своеобразная эйфория, cвoйственная всем видам

сублимированного религиозного экстаза. Все они, от благоговейного уми-

ления до чувства непосредственной общности с Богом, склонны к излуче-

нию безобъектного аскетизма любви. Поэтому глубина и спокойствие бла-

женного состояния всех героев акосмической доброты во всех религиях

спасения всегда соединялись с полным сострадания знанием о природном

несовершенстве, как собственном, так и человеческой сущности вообще.

При этом психологическая окраска, а также рационально-этическое толко-

вание внутреннего состояния могли быть, конечно, в остальном самыми

314

различными. Однако его этическое требование всегда шло в направлении

всеобщего братства, преступающего всe границы социальных союзов, часто

и границы собственного религиозного, союза. И это чувство религиозного

братства - чем последовательнее проводились его принципы, тем сильнее

- всегда сталкивалось с порядками и ценностями мирской жизни. Чем

больше мирская жизнь в свою очередь рационализировалась и сублимирова-

лась в соответствии со своими закономерностями, тем непримиримее - что

здесь важно прежде всего - становилось обычно их расхождение.

Особенно ярко оно проявилось в сфере экономики. Всякое самобытное

магическое или мистагогическое влияние духов и богов в интересах от-

дельных людей сводилось наряду с обещанием долгой жизни, здоровья, по-

чета и продолжения рода, а также лучшей участи в потустороннем мире к

богатству как само собой разумеющейся цели; все это мы встречаем в

элевсинских мистериях, в финикийской, ведийской религиях, в народной

---

религии Китая, в древнем иудаизме и исламе, в обещаниях благочестивым

индуистским и буддийским мирянам. Напротив, сублимированная религия

спасения, с одной стороны, и рациональное хозяйство - с другой, все

более противостояли друг другу. Рациональное хозяйство есть деловое

предприятие. Оно ориентируется на выраженные в деньгах цены, которые

складываются в ходе столкновения интересов людей на рынке. Без денеж-

ной оценки, следовательно, без такой борьбы невозможна никакая кальку-

ляция. Деньги - самое абстрактное и "безличное" из всего того, что су-

ществует в жизни людей. Поэтому чем больше космос современного капита-

листического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем

невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой

религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем

рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического

хозяйства. Ибо если еще можно было этически регулировать личные отно-

шения между господином и рабом именно потому, что эти отношения были

личными, то отношения между меняющимися владельцами ипотек и неизвест-

ными им, также меняющимися, должниками ипотечного банка, между которы-

ми нет никакой личной связи, регулировать было уже невозможно - во

всяком случае, в таком же смысле и с теми же результатами.

315

Если все-таки попытки такого рода делались, то последствия их были по-

добны тем, которые мы видели в Kитае; они служили препятствием разви-

тию формальной рациональности. Ибо формальная и материальная рацио-

нальности находились здесь в конфликте. Поэтому именно религии спасе-

ния (хотя в них и существовала, как мы видели, тенденция к своеобраз-

ной безличной любви в виде неприятия мира) с глубоким недоверием сле-

дили за развитием экономических сил, также безличных, xотя и в ином

смысле, но именно потому специфически враждебных отношениям религиоз-

ного братства. Их отношение к предпринимательской деятельности долгое

время характеризовало католическое "Deo placere nоn potest"*, и при

всей рациональности методики спасения приверженность деньгам и матери-

альным благам вызывала у них опасение, доходящее до ужаса. Связь самих

религиозных сообществ, их пропаганды и самоутверждения с экономически-

ми средствами, необходимость приспосабливаться к культурным потребнос-

тям масс заставляла их идти на компромиссы, одним примером которых мо-

---

жет служить история запрещения взимать проценты. Однако само напряжен-

ное отношение к мирской жизни было неодолимым для подлинной этики спа-

сения.

Виртуозная религиозная этика внешне наиболее радикально реагировала

на это отношение посредством отказа от владения экономическими блага-

ми; избегающий мира аскетизм - посредством запрещения монахам иметь

личную собственность, требования обеспечить свое существование собс-

твенным трудом и прежде всего посредством ограничения потребностей аб-

солютно необходимым. При этом парадокс всякой рациональной аскезы, то,

что она сама создавала богатство, ею же отрицаемое, служил в равной

мере препоной монахам всех времен. Храмы и монастыри повсюду станови-

лись средоточием рационального хозяйства. Избегающее мира созерцание

принципиально могло выставить лишь одно требование: монах, не имеющий

никакой собственности, для которого труд являлся чем-то отвлекающим

его от созерцания и концентрации внимания на своем спасении, должен

существовать только на то, что предоставляла ему природа и добровольно

жертвовали люди: ягоды, коренья и подаяние. Но и здесь не обходилось

без ком-

* "Не может быть угодным Богу" (лат.). - Прим. перев.

316

промиссов (например, в Индии). Принципиально и внутренне это противо-

речие, сохраняя последовательность, разрешалось лишь двумя путями. Од-

ним был парадокс профессиональной этики пуритан, которая в качестве

религиозной виртуозности отказалась от универсализма любви, рационали-

зировала всякую деятельность в миру как служение положительной воле

Бога, в своем последнем смысле совершенно непонятной, но единственно в

таком аспекте познаваемой, и тем самым приняла как подтверждение обла-

дания божественным милосердием также экономический закон, отвергаемый

вместе со всем миром как рукотворный и испорченный, в качестве угодно-

го Богу материала для выполнения долга. Это было, по существу, принци-

пиальным отказом от веры в спасение как цели, достижимой для людей и

для каждого человека в отдельности, и заменой ее надеждой на милосер-

дие Божие, даруемое без осознаваемой причины и всегда только в данном

частном случае. Такое воззрение, не основанное на братстве, по сущест-

ву уже не было подлинной "религией спасения". Та знала только превра-

щение чувства братства в "благостность", полностью отражавшую внемирс-

---