ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 25.10.2020
Просмотров: 6977
Скачиваний: 11
Введение в основания нравственности и законодательства 23
неодобрения, вам нужно только посоветоваться с ваши
ми собственными чувствами: все то, что вы чувствуете
в себе наклонность осудить, дурно уже по этой самой
причине. По той же самой причине это может заслужи
вать наказания; если вы ненавидите сильно, наказывай
те сильно; если вы ненавидите мало, наказывайте мало;
одним словом, наказывайте настолько, насколько нена
видите. Если вы не ненавидите вовсе, и не наказывайте
вовсе: нежные чувства души не должны быть превы
шаемы и подавляемы грубыми и жесткими правилами
политической пользы.
XIV.
Различные системы, составленные для определения
хорошего и плохого, все могут быть сведены к принципу
симпатии и антипатии. Одной разборки достаточно для
всех них. Все они состоят из разных ухищрений избе
жать обязанности обращаться к какому-то внешнему
стандарту и заставить читателя согласиться, что мнение
автора есть уже достаточный резон само по себе. Фразы
различны, но принцип один и тот же1*.
1 Довольно любопытно наблюдать различные изобретения, которые
придумывали люди, н разнообразные фразы, которые они употребляли
для того, чтобы скрыть от света н, если возможно, от самих себя это весь
ма общее и потому весьма извинительное самодовольство.
1.
Один говорит, что у человека есть нечто, служащее к тому, чтобы
говорить ему, что хорошо и что плохо; это называется н р а в с т в е н
н ы м чувством — и тогда эти люди принимаются спокойно за дело и
решают: такая-то вещь хороша, такая-то плоха. Почему? «Потому что так
говорит мое нравственное чувство».
2.
Другой человек приходит и переменяет фразу: вместо нравственного
чувства он ссылается на з д р а в ы й с м ы с л (common sense). Затем
он говорит нам, что «здравый смысл» научает его тому, что хорошо и что
плохо, — говорит с такой же уверенностью, как первые. Под здравым
смыслом он понимает то или другое чувство, которое, по его словам,
общее всему человечеству; а смысл или чувство (sense) тех, у кого этот
смысл не такой, как у автора, вовсе не принимается в соображение как
вещь, не стоящая внимания. Эта выдумка лучше первой, потому что
«нравственное чувство» вещь новая и человек может долго размышлять
о нем, не имея все-таки возможности понять его; а «здравый смысл» так
же стар, как мир, и нет человека, который бы не стал сердиться, если бы
о нем подумали, что у него меньше здравого смысла, чем у его соседей.
Эта уловка дает другое преимущество: создавая видимость причастности
24
Иеремия Бентам
к силе (общего смысла), она уменьшает зависть, потому что, когда чело
век становится на это основание, чтобы проклясть тех, кто отличается от
него, он употребляет для этого не sic volo sic jubeo, a velitis jubeatis.
3. Дальше приходит еще человек и говорит, что относительно нравст
венного чувства он действительно не находит, чтобы у него было что-ни
будь подобное; но что у него есть, однако, р а з у м е н и е (understanding),
которое служит ему точно так же. Это разумение, говорит он, есть стандарт
хорошего и плохого, оно говорит ему то и то. Все хорошие и мудрые люди
разумеют так же, как он; и если разумения других людей отличаются от его
разумения, то тем хуже для них: это верный знак, что эти разумения или
недостаточны, или испорчены.
4. Еще другой человек говорит, что есть вечное и неизменное «правило
справедливости» (Rule o f Right), что это правило внушает мне то и то; и
затем он начинает излагать вам свои мнения обо всех вещах, какие придут
ему в голову, и эти мнения (вы можете быть в этом уверены) все составля
ют ветви этого вечного правила.
5. Другой человек или, быть может, тот же самый (дело не в этом) го
ворит, что действия бывают либо согласны, либо не согласны с сообразнос
тью вещей (Fitness o f Things); и затем он досужливо рассказывает вам,
какие действия сообразны или несообразны в этом смысле, т.е. именно
какие вещи ему нравятся и какие не нравятся.
6. Множество людей беспрестанно говорят о «законе природы», или ес
тественном законе, и затем сообщают вам свои мнения о том, что хорошо
и что плохо, и вы должны разуметь, что эти мнения суть именно главы и
отделы закона природы.
7. Вместо выражения «закон природы» вы имеете иногда «закон разу
ма», здравый разум, естественную справедливость, добрый порядок. Все
они одинаково хороши. «Добрый порядок» всего больше служит в полити
ке. Два последние более опасны, чем другие, потому что не заявляют слиш
ком больших требований на то, чтобы быть чем-нибудь кроме фразы; они
слабо настаивают на том, чтобы их считали положительными принципами,
имеющими силу сами по себе, и, по-видимому, довольствуются тем, чтобы
их при случае считали фразами, выражающими сообразность вещей (о ко
торых идет речь) с настоящими принципами, каковы бы эти принципы ни
были. Но в большей части случаев лучше говорить о полезности; потому
что полезность яснее, так как она более положительно относится к страда
нию н удовольствию.
8. У нас есть один философ, который говорит, что на свете нет ничего
плохого, кроме лжи, и что, если бы, например, вы вздумали убить своего
собственного отца, это был бы только особенный способ сказать, что он не
был ваш отец. Само собой разумеется, что, когда этому философу какая-
нибудь вещь не нравится, он говорит, что эта вещь есть особый способ ска
зать ложь. Это значит сказать, что акт должен или может быть сделан,
когда, п о п р а в д е , он не должен быть делаем.
9. Самые честные и открытые среди них — это те, которые говорят: «Я
из числа избранных, Бог сам сообщает избранным, что есть хорошего, и де
лает это так, что они всегда стремятся действовать соответственно этому;
они не только знают это, но и практикуют это. Следовательно, если кто-
либо захочет узнать, что есть хорошо и что есть плохо, ему не нужно де
лать ничего иного, кроме как прийти ко мне».
Известные акты, которые порицаются часто по причине своей н е е с
т е с т в е н н о с т и , порицаются, таким образом, на основании принципа
антипатии; обычай выставлять детей, существовавший у греков и римлян,
был неестественный обычай. Неестественный, если это слово что-нибудь
Введение в основания нравственности и законодательства 25
значит, значит нечастый, н тогда оно значит что-нибудь, хотя ничего не
значит для настоящей целн... Но здесь оно не значит ничего такого, потому
что факты упомянутого рода, к сожалению, слишком часты. Итак, это
слово ничего не значит; ничего, я полагаю, что есть в самом акте. Все, что
оно может выражать, есть расположение того лица, которое говорит о нем,
т.е. расположение этого лица приходит в гнев прн мысли о нем. Заслужи
вает ли оно этого гнева? Очень может заслуживать; но должно ли заслужи
вать или нет, это — вопрос, на который, если отвечать верно, можно отве
чать только на основании принципа полезности.
Неестественный есть такое же хорошее слово, как «нравственное чувст
во», как «здравый смысл»; н было бы таким же хорошим основанием для
какой-нибудь системы. Такой-то акт неестествен, т.е. противен природе;
мне не нравится совершать его, н потому я не совершаю его. Поэтому он
противен тому, что должно быть природой всякого другого.
Вред, общий всем этим способам мышления и рассуждения (а эти спо
собы, как мы видели, представляют один н тот же метод, выражаемый раз
ными словами), состоит в том, что они служат предлогом н пищей для дес
потизма мыслн — если не деспотизма на практике, то в предположении,
которое, впрочем, слишком способно обнаружиться и на практике, когда
представится к тому возможность. Следствием этого бывает то, что чело
век с намерениями обыкновенно самыми чистыми может сделаться муче
нием н для себя, н для других. Если он отличается меланхолическим ха
рактером, он предается тихому горю, оплакивая их слепоту н извращение;
если раздражительным, он яростно декламирует против всех, кто не похож
на него, фанатически преследует н обвиняет в испорченности всех, кто ду
мает не так, как он, и выражает не такие мнения, как он.
Если такому человеку случится владеть хорошим литературным стилем,
книга его может принести значительный вред, прежде чем люди поймут
его ничтожество.
Эти принципы, если их можно назвать принципами, мы видим чаще
прилагаемыми к морали, чем к политике, но их влияние простирается н на
то, и на другое. В политике, как н в морали, человеку будет по крайней
мере столько же нравиться решать какой-нибудь вопрос наиболее прият
ным для него образом, не смущаясь исследованием дела. Если человек есть
непогрешимый судья того, что хорошо н что дурно в действиях частных
лиц, то почему он не будет таким судьей н в тех мерах, которые должны
быть соблюдаемы лицами прн управлении действиями? Поэтому (не упо
миная о других химерах) я не раз видел, как мнимый закон природы вы
ставлялся в законодательных прениях в оппозицию аргументам, взятым нз
принципа полезности.
«Но разве мы никогда не извлекаем наших понятий о хорошем н пло
хом нз каких-нибудь других соображений кроме принципа полезности?» Я
не знаю н не забочусь об этом. Может ли нравственное понятие быть пер
воначально принято нз какого-нибудь другого источника, кроме соображе
ния полезности, — это один вопрос; может ли это понятие после исследо
вания н размышления быть действительно удержано на деле н оправдано
каким-нибудь другим основанием в уме самого мыслящего человека — это
другой вопрос; может ли это понятие, в смысле права, быть должным об
разом оправдано на каком-нибудь другом основании для человека, обраща
ющегося к обществу, — это третий вопрос. Два первые суть вопросы умо
зрения; сравнительно говоря, все равно, как бы они ни решались. Послед
ний есть вопрос практики: решение его так важно, как решение никакого
другого вопроса.
26
Иеремия Бентам
«Я чувствую в себе, — говорите вы, —• расположение одобрять такое
или такое действие в нравственном смысле: но я имею это расположение
совершенно независимо от моих представлений о пользе такого действия
для общества. Я не претендую Да то, чтобы знать, полезно ли оно для об
щества или нет: насколько я знаю, оно может быть вредным действием».
«Но в таком случае, — говорю я, — вредно ли оно? Исследуйте, если вы
сами можете убедиться, что оно вредно, тогда, если только обязанность,
т.е. нравственная обязанность, имеет какой-нибудь смысл, вы обязаны по
крайней мере воздержаться от этого действия; и мало того, если это в
вашей власти и может быть сделано без слишком большого пожертвова
ния, — вы должны постараться предупредить это действие. Вас не извинит
то, что вы любите это понятие и даете ему имя добродетели».
«Я чувствую в себе, — говорите вы дальше, — расположение питать
отвращение к такому или такому действию в нравственном смысле; но я
имею это расположение совершенно независимо от моих представлений о
вреде этого действия для общества. Я не претендую на то, чтобы знать,
вредно ли оно для общества или нет: оно может быть не вредно: насколько
я знаю, оно может быть полезно». «Может ли оно быть, — говорю я, — в
самом деле полезно? Но тогда позвольте мне сказать вам, что, предполо
жив, что “обязанность”, “хорошее и плохое” суть не совсем то, как вам
нравится их понимать, если упомянутое действие в самом деле не вредное
и если кто-нибудь хочет совершить его, вы вовсе не обязаны препятство
вать ему, напротив, с вашей стороны было бы очень дурно делать это: пи
тайте к нему про себя отвращение, сколько вам угодно: это может быть
очень хорошим резоном (если это не будет также и полезно) для вас не со
вершать его вам самим; но если вы стараетесь как-нибудь, словом или
делом, помешать этому человеку или навлечь на него за это действие
какое-нибудь страдание, то дурно сделаете вы, а не он; вы можете быть
уверены, что ваши порицания его поведения или запятнание его именем
порока не сделают этого человека виновным или не сделают вас не заслу
живающим порицания. Поэтому, если вы можете удовольствоваться тем,
что он держится об этом предмете одного мнения, а вы другого, это хоро
шо; но если для вашего удовольствия нужно, чтобы вы и он необходимо
были одного мнения, я скажу вам, что вам надо сделать: вам следует вы
лечиться от вашей антипатии, а не ему подчиняться ей».
* Данная пространная сноска представляет собою полемику Бентама со
всеми основными воззрениями, определявшими лицо морально-политичес
кой философии Англии XVIII века — теориями «закона природы», наибо
лее ярко представленной Дж.Локком, «нравственных чувств» (лорд
Шефтсбери, Ф.Хатчесон, Д.Юм, А.Смит), концепцией «понимания» докто
ра Прайса, взглядами на «избранность», распространенными среди британ
ских протестантских нонконформистов... В работах Бентама трудно найти
другое место, в котором он столь же выпукло передавал бы собственное
осознание новизны «принципа полезности» и рождающейся философии
утилитаризма. Вместе с тем исследователи утилитаризма склонны обнару
живать у его предшественников и современников не только связи многих
ключевых для бентамовской философии идей, но и их довольно развитые
формы (см.: Kalevy Е. The Growth o f Philosophic Radicalism. Boston: The
Beacon Press, 1955. Part I. Ch. 1, 2, 3). Сам Бентам неоднократно признавал
свой интеллектуальный долг некоторым из них, в первую очередь —
А.Смиту, Юму, Гельвецию.
Введение в основания нравственности и законодательства 27
XV.
Очевидно, что правила этого принципа будут часто
совпадать с правилами принципа полезности, хотя, быть
может, и без всякого подобного намерения. Вероятно,
чаще, чем не совпадать: в этом и заключается причина
того, почему дело уголовной юстиции могло дойти до
того сносного положения, в котором мы вообще видим
его в настоящее время. Потому что может ли быть какое-
нибудь более естественное и более общее основание не
нависти к известному обычаю, как не вред этого обычая?
То, отчего все люди могут страдать, все они будут нена
видеть. Впрочем, это не есть постоянная причина, пото
му что, когда человек страдает, он не всегда знает, отчего
он страдает. Человек может, например, сильно страдать
от нового налога, не будучи в состоянии найти причину
своей тягости в несправедливости какого-нибудь соседа,
который уклонился от платежа старого налога.
XVI.
Принцип симпатии и антипатии чрезвычайно склонен
заблуждаться в сторону суровости. Именно, прилагая на
казание во многих случаях, которые не заслуживают ни
какого наказания, и во многих случаях, которые заслужи
вают некоторого наказания, прилагая его в большей сте
пени, чем они заслуживают. Нельзя вообразить такого
случая, как бы он ни был тривиален и далек от вреда, из
которого бы этот принцип не извлек основания для нака
зания. Всякое различие во вкусах, всякое различие во
мнениях, о том или о другом предмете. Нет такого ни
чтожного несогласия во мнениях, которое бы при упрям
стве и споре не могло сделаться серьезным. Каждый ста
новится в глазах другого врагом и если законы дозволя
ют, то и преступником1. Вот одно из обстоятельств, по
1 Король английский Иаков I питал чрезвычайную антипатию к ариа-
нам — двое из них были сожжены. Это удовольствие он доставил себе
без большого затруднения: понятия того времени благоприятствовали
этому. Он написал свирепую книгу против Ворстия, за то, что тот был,
что называлось, арминианином, потому что Ворстий был далеко. Он на
писал также свирепую книгу под названием «А Counterblast to Tobacco»,