Файл: прилепин паталогии.pdf

     Как  начало  темнеть,  выставили  
посты  на крышу.  Первой  сменой ушло 
отделение Хасана. 
     Поев на ночь консервов, пацаны 
разлеглись. Моя  кровать у стены, я буду 
спать на втором ярусе. Люблю,  чтоб 
было высоко. Подо мной, на нижней 
койке, 
расположился Саня Скворец. 
     -   Саня,   ты   знаешь,   что  
Ташевский  писается?   -  не   преминул 
поинтересоваться у него Язва. 
     Спать легли с тяжелым сердцем, в 
мутном ожидании... 
     Долго кашлял, будто лаял, кто-то из 
бойцов. 
     Закрыв  глаза,  я почувствовал  себя  
слабо  мерцающей  свечой, которую 
положили на бок, после чего фитиль 
сразу же залил воск. Все померкло. С 
лаем 
куда-то убежала собака... Приснилась, 
наверное. 

 
 
 
     ...А иногда все было не так. 
     Она просыпалась лениво. Утро 
теребило невнятную листву, как 
скучающий в 
ожидании. 
     В  течение  ночи  Даша  стягивала  с  
меня  одеяло  и  накручивала  его 
совершенно невозможным образом  на 
ножки. Просыпаясь  от озноба, я 
некоторое 
время  шарил в полусвете руками, 
хватался за край, за угол  одеяла, тянул 
на 
себя пододеяльник и засыпал, ничего не 
добившись.  Спустя полчаса садился на 
диване,  потирая  плечи  и  ежась.  Чтобы  
завладеть   своей  долей  одеяла, 
необходимо было разбудить ее. Разве 
можно? 

     Я соврал, что  не ходил курить.  
Постоянно ходил. Синее пламя 
конфорки, 
холодная  табуретка.  Когда  я  
возвращался, солнце  пялилось  на  нее,  
как 
ошалевший  шпик.   Поджав  под  себя  
ножки,   грудками   на   диване,  Даша 
потягивалась,  распластывая  лапки   с  
белеющими  от  утреннего  блаженства 
пальчиками. Совершенно голенькая. 
     Какой же она ребенок, господи, какая 
у меня девочка, сучка, лапа. 
     - Куда ты ушел? Мне одиноко, - 
совершенно серьезно говорила она. 
     Полежав головой  у нее на поясничке  
или на  животике (мы располагались 
буквой 'Т'), я уезжал на работу в 
пригород Святого Спаса. 
     На сборы уходило  семь минут. 
Потом сорок минут езды на электричке, 
три 
перекура по дороге. 

     Она еще долго нежилась  в кроватке. 
Встав,  неспешно заваривала и очень 
медленно пила чай. Одевалась 
обстоятельно (всего-то дел: натянуть  
маечку на 
голые  грудки,  упрятать попку свою в  
черные невесомые трусики,  в  голубые 
шорты и  влезть  в  белые  кроссовки, не  
развязывая  их).  Потом  аккуратно 
вывозила велосипед  в  подъезд. Руль 
холодил ладони, тренькал без 
надобности 
звонок, и мягко стукали колеса по 
ступеням. 
     На работе я постоянно нервничал, 
пугаясь того, что она упала, ушиблась, 
что ее обидели,  и звонил в ее квартирку 
каждые полчаса. Спустя  пять часов, 
угадав, что  доносящиеся  из  квартиры  
звонки  - междугородние,  усталая  и 
веселая,  моя  девочка,  возвращающаяся  
с  прогулки,  бросала  велосипед  в 

подъезде,  сопровождаемая грохотом 
оскорбленного железа, вбегала в 
квартиру, 
хватала трубку и кричала, потирая 
ушибленное о стол колено: 
     - Егорушка, я здесь, алло! 
     Голос ее застигал меня вешающим 
трубку. 
 
     - Егор, на крышу. Буди своих. 
     Я заснул в  одежде, бушлат и  берцы  
снял,  конечно. Ствол лежит  между 
спинкой кровати  и подушкой. На  
спинке кровати висит разгрузка, 
распираемая 
гранатами,  'дымами',  двумя запасными  
магазинами  в  боковых продолговатых 
карманах и еще тугим 
водонепроницаемым пакетом с 
патронами в большом кармане 
сзади.