Файл: прилепин паталогии.pdf

засмеяться, хоть ему и больно это 
делать, но неожиданно обрывает себя. 
     - А ведь это... Степкина разгрузка, - 
говорит он. - Ты чего?.. 
     Валя смотрит на  меня, пытаясь 
раскрыть второй, затекший глаз, рот  его 
чуть приоткрыт, он хочет еще что-то 
сказать, но ждет меня. 
     Я смотрю на Валю, сжав скулы. 
     - Иди. Он в 'почивальне', - говорю я. 
     Валя хватает автомат и бежит. 
     Пацаны смотрят на меня. 
     - Убили Степу, в голову, на крыше, - 
говорю я и закуриваю. 
     Пацаны тоже закуривают. 
     - Надо связь держать, - говорит 
Хасан, помолчав, - А то сейчас из 
ГУОШа 
подъедут, а вы своих же перестреляете. 
Куда там все палят? 
     - Известно  куда, - Плохиш, не  
высовываясь, вскинул автомат над  
своей 

круглой башкой,  положил его  на  
мешок  и, скорчив  умилительную 
испуганную 
рожу, затряс им, как отбойным 
молотком. - Они не смотрят, - поясняет 
он свою 
пантомиму. - Им неинтересно. 
     Я улыбаюсь  и думаю:  как  это  
странно,  Степу  убили,  а  Плохиш  все 
придуряется, и мы улыбаемся, и меня 
тоже убьют, и будет то же самое... Ну не 
будут же все рыдать, сжимая береты в 
руках. Да и надо ли мне это? 
     - Степу жалко, - говорит Саня, 
единственный, кто не улыбается. 
     - Ничего, - роняет Вася Лебедев. Нет, 
он не хочет сказать, что все это, 
мол, ерунда, он хочет сказать, что Степу 
мы помним и сделаем все, чтобы... 
     И все поняли, что Вася сказал. 
     - Учтем, Саня, - итожит Вася и 
толкает Скворца в плечо. 
     Мы встаем и уходим, я и Саня. 

     В большой классной комнате, 
глядящей  одними окнами на овраг, а 
другими 
- на пустыри, пацаны говорят нам, что 
чеченцы сорвали растяжку в овраге. 
     - Одного раненого видели! - кричат 
возбужденно. - Его аж подбросило.  И 
заорал! Они полезли за ним, мы еще 
одного подстрелили. А они потом  как 
дали 
из 'граника'! И не попали! Но все стекла 
на хер повылетели... 
     - Чего там слышно из ГУОШа? - 
спрашивают меня. 
     - Ничего. Приедут, наверное. 
Вызволят. 
     Мы заглядываем еще в несколько 
комнат. Все целы, стреляют или 
снаряжают 
магазины. 
     'Уже скоро, наверное, приедут, - 
думаю я о  помощи из ГУОШа, - знают 
же 

они,  что  мы тут  окружены.  Должны 
нас  вытащить отсюда. Главное,  чтоб не 
убили, когда мы будем выезжать. Может 
быть, нас  не будут  штурмовать.  Дядя 
Юра и Ст?пка, и все - больше никого... 
Зачем мы полезли на крышу? 
Пересидели 
бы. Кто предложил на крышу идти?' 
     Не могу вспомнить. 
     'Или,  наоборот,  не  надо  было  с 
крыши  уходить?  Что  мы  стали так 
суетиться? Как глупо все...' 
     Мне не очень страшно. Вовсе не 
страшно. 
     'А  почему  Ст?па  последний 
спускался?  Ведь  должен  был  я 
последним 
уходить. Или Язва...' 
     Отмахиваюсь от этой мысли. Потом, 
все потом. Так получилось. 
 
 
     X 

 
 
     Воздух в  комнате  треснул, метнулся  
по  углам,  уполз в щели. Во  все 
стороны густо и жестко  плеснуло  
песком, полетело  щепье и  стекло.  
Сетка, 
висящая на окнах,  затряслась. Язву 
отбросило, он с грохотом упал на пол, на 
спину и остался лежать  с 
раздробленным лицом. И только, как 
мне показалось, 
похоже на рыбий шевелил 
раскрываемыми губами рот. 
     В бойницу, в мешки и плиты влепили 
заряд гранатомета. В ушах звенит. 
     Тут же под окном гакнул и осыпался 
еще один взрыв. И сразу еще один. 
     Андрюха  Конь, вытерев  голой рукой 
лицо,  с трудом расщуривает глаза и 
снова встает к пулемету. Вслепую бьет 
очередью и вновь трет глаза.