Файл: прилепин паталогии.pdf

     -  Второй  номер! Лента! -  орет он и  
опять трет глаза. Я вижу под его 
глазами красные кровоточащие борозды, 
глаза тоже залиты красным, и, кажется, 
веко  порезано,  наверное, в его ладонь  
впился кусок стекла, и он трет себя 
этой ладонью, ничего не замечая. 
     - Они идут! - кричит кто-то. 
     Глядя в окно, я вижу перебегающие 
фигуры, их много. 
     'Господи! Господи, как их много!' - 
хочется заорать. 
     Кажется, что чеченцы движутся 
неспешно. Да, они неспешно бегут... 
прямо 
к нам. Зачем они сюда, к кому? 
     Один  из  бегущих,  выхваченный  
моим суматошным  зреньем, прячется  за 
сараюшку,  где располагается  кухонька  
Плохиша,  присаживается  и, скалясь, 
кладет гранату в подствольник. 

     Прицеливаюсь  и  стреляю: в  
присевшего  за сараем удобно  стрелять  
по 
диагонали, спрятавшись  за стену.  
Чеченец дергается, но, не боясь 
выстрела, 
выворачивается в  мою сторону и...  Не 
знаю, стреляет  ли он, я отстраняюсь, 
поднимаю вверх автомат. 
     'Косая тварь...' - ругаю себя. 
     И снова: 'Зачем они бегут сюда?' 
     Торопясь, словно опаздывая, 
стреляем. 
     - Граната! - вскрикивает кто-то рядом 
со мной. 
     Вскидываю  взгляд,  стремясь  
увидеть легкий овальный  слиток,  
готовый 
разорваться, и вижу.  Граната бьется в 
сетку на окнах и падает назад,  вниз, 
под окна школы. 
     Услышав  уханье  разорвавшейся 
гранаты  и надеясь,  что  взрыв отпугнет 

чеченцев,  я снова  пытаюсь выстрелить, 
но рожок пуст. И другой, привязанный 
синей изолентой к вставленному в 
автомат,  тоже пуст.  Бросаю их 
Амалиеву, к 
его столу, где он сидит у рации и 
снаряжает пацанам рожки. 
     - Анвар, быстрей! - кричу. 
     Он смотрит на меня озлобленно, 
загоняя патроны в чей-то рожок. 
     Я  смотрю  вокруг,  замечаю  автомат 
Язвы  под  кроватью Сани  Скворца. 
Подбегаю туда и вижу чей-то носок. 
'Мой или Саньки?' 
     Отстегиваю от  Гришиного  автомата 
рожки,  вижу, что один  полный,  а в 
другом  -  последний патрон. 
Пристегиваю к своему, смотрю на 
спины,  на лица 
пацанов. Они  перебегают от окна к 
окну: мокрый, с бешеными глазами  
Столяр, 

взвинченный  Федька Старичков, Кизя, с 
алюминиевыми,  спокойными  скулами  
и 
тонкими губами,  Дима  Астахов, 
повесивший трубу гранатомета  за 
спину, Валя 
Чертков с  одним раскрытым до предела 
глазом  и с другим, которого совсем не 
видно, Скворец... 
     - Андрюха! - ору я Суханову, который 
так и не сходил с места.  -  Смени 
позицию! 
     Андрюха Конь хватает пулемет за 
ствол и перебегает. 
     'Он же руку сожжет!' - мелькает у 
меня в голове. 
     Присев  на корточки, я 
примериваюсь,  куда мне  встать,  и 
вижу  чью-то 
руку, цепляющуюся за  сетку, - черную  
лапу с  крепкими  ногтями  в  грязной 
окаемке.   Вслед  за  рукой  появляется  
лицо,   вполне  довольное,  обильно 

бородатое. Другой  рукой  взобравшийся 
прямо к 'почивальне' чеченец кладет в 
бойницу, от которой  только что отошел 
Андрюха  Конь, автомат, и я вижу, как 
ствол начинает подпрыгивать на кладке 
бойницы, простреливая 'почивальню'. 
     Бегу к окнам, зачем-то бегу к этому 
лицу, делаю, кажется, два  прыжка и 
стреляю почти в упор в бороду. Палец 
мой  изо  всех сил тянет  на  спусковой 
крючок,  но автомат  больше не 
стреляет: суматошно я вставил тот 
рожок,  где 
был последний патрон. Вытаскиваю из 
разгрузки гранату, срываю кольцо, 
бросаю 
ее в бойницу, вослед упавшему, словно 
боясь, что он снова полезет вверх. 
     'Ползут, как колорадские жуки...' - 
думаю  я, в голове мелькает детская 
картинка: какая-то сельская дорога, 
конец  августа и колорадские жуки, 
уныло