Файл: прилепин паталогии.pdf

наполнявшего мои  неумытые, 
слипшиеся глаза, на  меня  при входе  в  
беседку 
после  первых шагов по бетонным 
ступеням накатывала тягучая, сироповая 
волна 
головокружения,  сопровождающаяся   
кратковременным  помутнением  в  
голове. 
Открытые  глаза  мои  плавали  в  
полной  тьме,  в  которой,  скажу  я  вам, 
поэтическим  пользуясь   словарем,   
стремительно  пролетали  запускаемые  с 
неведомых станций  желтые звездочки  
спутников  и межгалактических 
кораблей. 
Потом  тьма сползала,  открывая  
богатый  выбор  хлебной  продукции. 
Себе  я 
покупал  черный,  вне  зависимости  от 
мягкости хлеб. На  выбор  хлеба  Даше 

уходило куда больше времени. 
Собственно, хлеба в результате я ей не 
покупал. 
Двенадцать-пятнадцать пирожных, 
уничтожение которых абсолютно не 
сказывалось 
на фигуре моей любимой девочки. 
Впрочем, я об этом тогда и не 
задумывался, а 
когда задумался, мне это понравилось. 
Итак, полтора десятка  или даже больше 
пирожных безобразно заполняли 
купленный здесь же в булочной пакет, 
перемазав 
легкомысленным кремом суровую спину 
одинокой ржаной буханки. 
     Хлеб продавала породистой и  
богатой красоты женщина. Все время, 
пока я 
выбирал, она улыбаясь смотрела на 
меня. Она очень хорошо на меня 
смотрела, и 

я  останавливался  и прекращал  шляться  
от  витрины к  витрине, разглядывая 
мелочь на своей ладони, и тоже очень 
хорошо смотрел на нее. 
     -  Почему  у вас  не  продают  пива? - 
интересовался я. - Вы не  можете 
повлиять на это? Я вам организую 
небольшую, но постоянную прибыль. 
     На улице  дети  расплющенным  от  
долгого надавливания в теплый асфальт 
сучком делали  последнюю  завитушку 
над  'ижицей', чтобы множественное 
число 
увековеченного  детской письменностью 
объекта превратилось  в  единственное. 
Солнце светило мне  в затылок, и моя 
тень обгоняла меня и забегала вперед, а 
потом  окончательно  терялась в 
подъезде  дома,  приютившего нас с 
Дашей,  и 
порой поджидала  меня до следующего  
утра; грохнувшая входная дверь 
подъезда 

оповещала мою девочку о моем 
возвращении. 
     Шум  включенного  душа  -  первое,  
что  я слышал,  заходя в  квартиру. 
'Егорушка, это ты?' - второе. 
     Ну конечно же, это я. 
     Чтоб удостоверится в том, что это 
действительно я, я подходил к зеркалу 
и видел свои по-собачьи счастливые 
глаза. 
 
 
     К  Заводскому  району   Грозного  
примыкает  поселок   Черноречье.   Из 
Черноречья  через Заводской район  
выбитые из Грозного чечены 
возвращаются в 
город. Чтобы  убить  тех, кто их изгнал. 
И тех,  кто  занял их  оскверненное 
жилье. Например, меня. 
     Нас  подняли  в пять  утра. Плохиш  
привычно  заорал,  никто  никак  не 

отреагировал. Все устали за прошедший  
день,  наглухо  заделывая, заваливая, 
забивая окна первого этажа. 
     В  семь  утра  нам  заявили,  что мы  
идем делать  зачистку в Заводском 
районе. Развод провел  чин из штаба, 
приехавший  из Управления  на 'козелке' 
(следом катил  БТР, но  он  даже не 
въехал во  двор - развернулся  и  умчал, 
подскакивая на ухабах).  Я присмотрелся  
к чину  - узнал: тот самый, что нам 
школу показывал в первый день, и  тот 
же, что подорвавшегося пацана забирал. 
Чин черноволосый, с усиками, строгий, 
без хамства и позы, невысокий, ладный. 
Звезды  свои  он  поснимал,  на  
плечевых  лямках  остались  дырки  в  
форме 
треугольника,  поэтому  и  звание  
непонятно.  Для 'старлея'  чин стар,  для 
'полкана' - молод.  Мы, собственно, и не 
интересовались.  Чин сказал, что по