Файл: прилепин паталогии.pdf

     - Дай-ка ствол, - просит Язва у меня 
автомат прапора. 
     Язва отсоединяет рожок у автомата и 
кладет его в карман.  Передергивает 
затвор, и патрон, сделав сальто, падает 
на землю. Ст?пка его подбирает. Язва 
снимает крышку  ствольной  коробки и, 
как  следует  замахнувшись,  кидает ее 
куда-то   за   ограду.   Следом   летит  
возвратная   пружина.   Куда-то   в 
противоположную  сторону  улетает 
затворная  рама,  газовая трубка  и цевье. 
Пламегаситель дается тяжело. 
     - Грязный какой ствол, а... - ворчит 
Язва. 
     Пламегаситель улетает в развалины. 
     - Ну-ка, Андрей, ты  запусти...  - 
просит Язва Коня,  подавая ему голый 
остов автомата. Андрюха, как сказочный 
молодец, размахивается, автомат летит 
неестественно далеко и падает куда-то в 
кусты за развалинами. 

     - Ну, пойдем? -  говорит  Язва таким 
тоном, будто мы только что сделали 
что-то очень полезное. 
     - Мужики, а как же я? - спрашивает 
солдатик. 
     -  Иди  и  доложи  командиру о 
произошедшем... -  говорит Язва строго 
и 
серьезно, хотя я чувствую, что он дурит 
и вообще очень доволен. 
     Благодушной  оравой выбредаем  на  
улицу селенья.  Впереди  маячат наши 
плечистые товарищи. Гудит БТР. 
     Открываю  лоб  сентябрьскому  
чеченскому  ветерку.  Кажется,  нам 
опять 
повезло... 
 
 
     Когда мы были вместе, Даша спасала 
меня от моих ужасов. Но,  вернувшись 
к себе  домой, один  я не справлялся с 
припадками. Валялся  дома,  смотрел в 

потолок. Вскакивал,  клал себе  на  шею 
пудовую гантель, начинал отжиматься. 
Отжимался и кричал: 
     - Рраз! Два! Три! Ррраз! Два! Три! 
     Потом  снова лежал на диване - руки 
на сгибах локтей алели - отжимаясь, 
я рвал капилляры. Потом выпивал стакан 
водки и снова лежал. 
     Часы прокручивались медленно,  как 
заводимый ручкой мотор заледеневшего 
автомобиля. Закрывал глаза, и картинки 
ее прошлого разлетались колодой карт, 
брошенных в пропасть. Мелькали  
бесконечные  вальты... и еще:  ножки, 
груди, 
губы,  затылок, подрагивающие  
лопатки.  Физиологические бредни 
оккупировали 
мозг. 
     Я  наливал  себе  холодную  ванну  и  
ложился в нее. Ходил по квартире, 
оставляя  холодные  следы,  ежился,  
пьяно косился  на зеркало,  отстраненно 

наблюдая, как страдает мой лирический  
герой.  Одевался, снова  ехал к Даше. 
Трезвел в  дороге.  Бормотал,  кривил  
губы и  крутил головой  в электричке, 
выходил на перроне вокзала Святого 
Спаса, бежал к трамваю. 
     Подходя к  ее дому, я  пытался  
посмотреть  вокруг глазами  моей  Даши, 
возвращающейся  домой  от  другого,  -  
тогда,  вне и  до  меня.  В  голубых 
джинсиках,  ленивая,  между  ножек уже  
подтекает  сперма, трусики  мокрые и 
джинсики в паху приторно пахнут. 
     Что  она  думала тогда? Улыбалась? 
Шла как ни  в  чем не бывало? Хотела 
скорее  замочить, посыпав голубым 
порошком, нежно-белый  комочек  
измазанной 
ткани, принять ванну и лечь спать? 
     Подходя к дверям  ее квартиры, я  
никогда  сразу не звонил. Ящик в углу 
лестничной  площадки, припасенная  в  
недрах  ящика для  себя, задерганного, 

сигарета.  Затяжки  глубокие,  как  сон  
солдата,  нервные  пальцы исследуют 
поверхность небритой щеки. 
     Ее мужчины не были призраками - 
они наполняли пространство вокруг 
меня. 
Они жили  в нашем, завоеванном нашей 
любовью  городе.  Они ездили  на тех же 
трамваях, переходили те же улицы. 
Гуляя с Дашей, мы проходили мимо их 
домов. 
Домов,  где  бывала  она, позволяла себя  
целовать, трогать,  сжимать, жать, 
мять, рвать... 'Тихо-тихо', -  говорила она 
им, возбужденным. Позволяла себя 
раздевать: свитерок через голову, с 
трехсекундным отрывом  от губ;  
джинсики 
сползали с трудом - запрокинувшись на 
спину, подняв вверх ножки, она любезно 
предоставляла  партнеру  право  и  
возможность  снять  их  с  нее;  трусики,