Файл: прилепин паталогии.pdf

поморщившись. Возвращает мне 
бутылку и снова тянет руку  - я 
вкладываю в нее 
куриные лохмотья. Вася целиком  
засовывает  в  рот данное ему и с  
аппетитом 
жует.  Глаза  его  становятся  все  больше 
и  больше,  видимо от  напряжения 
челюстей, но  когда Васе удается 
сглотнуть прожеванное мясо, чуть 
осоловелый 
взгляд его вновь умиротворяется. 
     Я вижу накатывающий на нас город и 
с трудом сдерживаю желание выскочить 
из машины на улицу,  побежать  по  
дворам,  крича  от счастья, паля  во  все 
стороны. Парни не поймут. 
     - Андрюха, запевай! - говорит Язва. 
     - Какую? - ерничает  Андрюха.  - 
'Ямщик, не гони лошадей'? 'Ходят  кони 
над рекою'? 'Три белых коня'? 
     Смеемся и валимся на бок на 
очередном вираже. 

     - Давай про ямщика, - говорит Язва. 
     - 'Ям-щик, не гони ло-ша-дей!' - ревет 
Андрюха. 
     Я нажимаю  тангенту рации,  чтобы  
пацаны, следующие за нами  во второй 
машине, могли насладиться пением. 
     - 'Мне не-куда больше спе-шить!' - 
подхватывает Вася. 
     'Мне не-кого больше лю-бить...' - 
кричим мы в четыре глотки. 
     Я отпускаю тангенту, и тут же в 
рации  раздается  пение наших парней из 
второго 'козелка': 
     - 'Ямщик! - орут они дурными 
голосами. - Не гони! Ло-ша-дей!' 
     Роскошные волны раскатываются в  
обе стороны  из лужи,  по  которой  мы 
проезжаем, вылетев  напрямую  по  
направлению к  нашей  школе, и,  не  
успев 
затормозить, машина  бьет  бампером  в  
железные  ворота - приехали. Грохот, 

кажется, должен быть слышен где-
нибудь во Владикавказе. 
     - Еще! - говорит Вася, протягивая 
руку. 
     Вручаю ему пузырь. Он открывает 
его зубами. 
     Совсем пьяный, давясь, я глотаю  
еще.  Закусывать уже  нечем. Во втором 
'козелке' все еще поют. 
     Даже  не  вижу,  кто  открывает дверь.  
На краткое  время очухиваюсь  в 
'почивальне',  увидев  дневального -  
Кешу  Фистова. Его косой  взгляд  меня 
добивает,  и, стараясь ни на  что больше 
не смотреть,  я по памяти  бреду  к 
своей  кровати, обнаруживая по  пути  
подозрительно  много  сапог  и  тапок. 
Взбираясь наверх, кажется, наступаю на 
живот Скворцу (когда же я снял берцы? 
да и снял ли я их?) и засыпаю, еще не 
упав на подушку. 
     ...Просыпаюсь  я, кажется,  не  от 
шума вокруг, а  потому, что из моего 

раскрытого  рта  на подушку натекла 
слюна, словно я расслабленный даун, а 
не 
боец спецназа. Почувствовав гадкую 
гнилостную сырость на лице, я очнулся. 
     О, Господи. Мою  голову провернули  
в  мясорубке... Я не удивлюсь, если 
один мой  глаз сейчас обнаружу на 
подбородке,  а  второй - в шейной 
складке. 
Правда, рот, если так  можно назвать  
это сохлое, присыпанное старым 
куриным 
пометом  отверстие, есть. Но дышать  
через него не  хочется.  Одним глазом я 
пытаюсь   смотреть   на   происходящее  
в  'почивальне'.   Вчерашняя  курица 
просовывает  свою бритую, ощипанную  
голову мне  в горло,  и  дух  ее жаждет 
свободы. 
     Если я  оторву затылок от подушки,  
может случиться что-то  страшное. Я 

даже боюсь себе представить, что 
именно. Перевожу  глаз на свою ногу -  
вижу 
носок.  Значит,  берцы  я все-таки снял.  
По  крайней  мере,  один  ботинок. 
Надеюсь, что я снял их в помещении, а 
не, например, в 'козелке'. 
     - Вставай, чудовище, - говорит Хасан 
где-то рядом. 
     Неожиданно открывается мой второй 
глаз. Он все-таки на  лице и вроде бы 
не  очень  далеко от первого. Несколько  
секунд наводится резкость,  сначала 
вижу  рыжую щетину Хасана, 
отвратительно открывающийся  и 
закрывающийся рот, 
затем проясняется все лицо. Не в силах 
вынести зримое, я закрываю глаза. 
     'Почему нас не обстреляли вчера? - 
думаю. - Сейчас бы я  спокойно лежал 
в гробу. Возможно, вскоре домой бы 
полетел'.