Файл: Тер-Минасова.doc

179

Итак, наша родина, наше отечество, наша страна — общеприня­тые, узуальные, до недавнего времени единственно возможные слово­сочетания. Однако ныне языковая ситуация изменилась вследствие изменений социокультурных.

Несмотря на открытый патриотизм как черту русского национально­го характера, слова патриот, патриотизм, патриотический приобре­ли в последнее время особые, политические коннотации: они ассоции­руются или, вернее, определенные политические круги ассоциируют их с национализмом, шовинизмом, что вызывает, естественно, яростные протесты оппозиционных политических кругов.

Журналист университетской газеты «Татьянин день», берущий ин­тервью у Н. С. Леонова, доктора исторических наук, генерал-лейтенан­та в отставке, проработавшего разведчиком более 30 лет, формулирует свой вопрос следующим весьма показательным образом: «Сейчас сло­во „патриотизм" стало чуть ли не ругательным, в лучшем случае — ста­ромодным. Вам не кажется, что для нынешнего мира характерно пре­дательство во всех областях жиз­ни — от политической до духов­ной?» Ответ Н. С. Леонова также весьма показателен: «Да, уже дав­но началось, как говорят, „идеоло­гическое охлаждение общества", потеря каких-либо духовных цен­ностей. А с перестройкой началась и своего рода экуменизация наше­го сознания: когда нам вместо на­циональных черт стали прививать общечеловеческие, которые никто в мире не проповедует. Только без­дарные политики России могли создать и навязать этот лозунг: „Наш путь — к достижению обще­человеческих ценностей". Что это? У китайцев одни ценности, у амери­канцев — другие, у испанцев — третьи, у арабов — четвертые. Какому индюку удалось найти эти общечеловеческие ценности, где они?» ⁴⁹

В расколотой на два лагеря России идет политическая борьба меж­ду «патриотами» и «демократами». Обратите внимание: оба слова — «очень хорошие», за ними стоят благороднейшие понятия любви к ро­дине и справедливости, но демократы называют патриотов национали­стами и фашистами, а патриоты демократов — предателями и губите­лями родины.

В такой политической обстановке неожиданную остроту приобрел упомянутый выше языковый факт: как говорить о России, о своей роди­не. Раньше вариантов не было — наша страна. Однако под влиянием английского языка и заложенного в нем социокультурного, идеологи­ческого содержания в русском языке все чаще стало мелькать в устной

⁴⁹ Татьянин день, 1997, № 17, с. 16.

180

и письменной речи эта страна, что всегда предполагало негативный контекст и негативные же коннотации. Патриотическая и, впрочем, вся­кая другая, в том числе и «независимая», пресса немедленно откликну­лась.

Александр Чачия, академик Академии социальных наук, в статье под названием «На холмы Грузии легла от фески тень» в разделе с подзаго­ловком «Где гордость, великороссы?» обращается с вопросами: «Как можете вы, великая нация, терпеть, глядя на российских министров, согнувшихся в три погибели и шаркающих ножками перед клерками из МВФ или Всемирного банка? Как можете молча взирать на кучку прохо­димцев неведомого рода-племени, растаскивающих ваше, народное добро и при этом презрительно насмехающихся над „этой страной", „этим народом"? Какую страну приняли вы от отцов ваших и какую ос­тавляете детям вашим? Испытывая горечь поражения на начальном эта­пе Отечественной войны 1812 года, генерал Петр Иванович Багратион писал: „Скажите ради Бога, что наша Россия — мать наша — скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдаем сволочам?"» ⁵⁰

Обратите внимание на слова Багратиона: «Наша Россия — мать наша». Настоящему патриоту России захочется плакать от восторга и умиления, от любви к родине, от связи времен и поколений. А теперь — маленький лингвистический эксперимент: замените слово наша на эта — и что вы почувствуете, и что вы подумаете про Петра Иванови­ча?

Еще пример, из статьи Виктора Кожемяко «Мусор на могилу»: «Ну а все же — в душе-то за кого? Как-никак на волоске была судьба нашей страны — быть ей или не быть. Нашей... У Р., как и у многих сегодня, чаще звучит по-иному: „эта страна". И, когда он будет повествовать еще об одном разговоре Сталина с Трумэном, вы его внутренние симпатии и антипатии поймете совсем четко» ⁵¹.

А вот что читаем в статье Нади Кеворковой «Чистеньких всякий по­любит» с подзаголовком «Апология нового русского»: «Новые русские очень часто не новы, то есть не юны. Они, с чьей-то предвзятой точки зрения, могут быть не стопроцентными русаками, кажутся порчеными евреями, татарами, грузинами; порчеными, потому что связывают свои дела с буднями не ЭТОЙ, но НАШЕЙ страны. Не бледнеют при употреб­лении местоимения МЫ, не отягощены семантическими ассоциациями с прозой Замятина, хотя некоторые знают, о чем речь, и не соблюдают натужной корректности, называя россиян русскими. Наша страна для них не синоним утраченного рая, но и не средоточие мрака и дебилиз­ма, прорастающее со страниц журнала с аналогичным названием» ⁵². Не пропустите «натужную корректность». По-видимому, все-таки кор­ректность не в том, чтобы россиян называть русскими, а в том, чтобы нерусских, живущих в России, называть россиянами, а не русскими.

В наши дни по нашей или этой стране определяют «своих» и «чу­жих» так же, как по обращениям господа или товарищи. В русском язы­ковом — и неязыковом — мышлении настолько привычно и правиль-

⁵⁰ Завтра, 1996, № 53 (161).

⁵¹ Советская Россия, 1997, №41 (11479).

⁵² Независимая газета, 02.12.97.

181

но выражение наша страна, что не знающим английский язык трудно представить, что возможны и приняты другие формы отношений со сво­ей страной. В этом плане забавно, или, вернее, трогательно, звучит впол­не идеологически верное противопоставление Англии и России в ста­тье Валерия Ганичева «Из Англии, но не о ней»: «Отличительной чертой первых лиц английской политики всегда было служение главным целям Англии, государства и, если хотите, народа. Нет — они употребляют все краски, чтобы опорочить политических оппонентов, но никто не назы­вал и не мог назвать Англию „эта страна"» ⁵³.

Называют, называют — именно this country, потому что не имеют другого варианта и потому что именно такого языкового выражения отношения к своей стране требует национальный характер.

Означает ли это, что англичане не любят родину и что английский язык это подтверждает? Очевидно, что с любовью к Англии у англичан все в полном порядке: они завоевали в свое время полмира и все куль­турные и материальные ценности от Египта до Индии свезли на свой остров. Свидетельства их прочного «романа» с родиной — это Британ­ский музей, может быть, самый богатый музей мира, где с большим вку­сом, ученостью, пониманием и огромным патриотизмом собраны сокро­вища: от рукописей Улугбека до древнегреческих храмов (не обломков колонн, как в других музеях мира, а целиком храмов); это игла Клеопат­ры на набережной Темзы, на которой указаны имена английских моря­ков, отдавших свою жизнь при перевозке памятника через проклятый штормовой Бискайский залив, и многое, очень многое другое. А как же язык? Где же его свидетельство? Где английские эквиваленты родины-матушки, отчизны, отечества, родимой сторонки, нашей страны?

Есть, есть языковое свидетельство, не будем волноваться. Просто английский язык, отражая английский национальный характер, «пошел другим путем». Пылкое открытое словесное выражение любви, пусть даже и к родине, не в духе англичан. Их знаменитая «языковая сдер­жанность», «недосказанность», «недооценка» — understatement — накладывает свой отпечаток и на любовь во всех ее проявлениях.

По-русски можно сказать не только «я люблю суп», но и «я обожаю суп», если вы его действительно очень любите. По-настоящему англий­ский ответ дала мама моей подруги Джуди Уокер, когда в ресторане официант предложил ей суп: «I do not dislike soup [Я ничего не имею против супа]», — сказала миссис Уокер, которая на самом деле очень любит суп. Разумеется, сказанное отнюдь не обозначает, что англича­нин не может сказать «I adore soup! [Я обожаю суп]». Может, сказать можно все или, во всяком случае, многое, но речь идет о тенденциях, о «больше — меньше» а не «все или ничего». Этот последний подход во­обще к языку неприменим, что блестяще показал замечательный амери­канский лингвист Дуайт Болинджер в своей небольшой, но очень ем­кой работе ⁵⁴. Поэтому не нужно присылать «опровержений» с приме­рами «как они говорят» — язык слишком многообразен, чтобы его можно было целиком и полностью загнать в какие-то научные или наукооб­разные рамки, он все равно где-нибудь вылезет, как тесто из квашни.

⁵³ В. Ганичев. Из Анг­лии, но не о ней // Завтра, 1998, № 37 (250).

⁵⁴ См.: D. Bolinger. Generality, Gradience, and the All-or-none. Gravenhage, 1961.

182

Джорж Микеш, или Майке, венгерско-английский журналист, уже цитировавшийся выше, описывает объяснения в любви под прессом understatement, противопоставляя их «переоценке», overstatement кон­тинентального (а значит, и русского) языкового мышления:

«The English have no soul; they have the understatement instead.

If a continental youth wants to declare his love to a girl, he kneels down, tells her that she is the sweetest, the most charming and ravishing person in the world, that she has something in her, something peculiar and individual which only a few hundred thousand other women have and that he would be unable to live one more minute without her. Often, to give a little more emphasis to the statement, he shoots himself on the spot. This is a

normal, week-day declaration of love in the more temperamental continental countries. In England the boy pets his adored one on the back and says softly: „I don't object to you, you know". If he is quite mad with passion, he may add: „I rather fancy you, in fact".

If he wants to marry a girl, he says:

„I say... would you?.."

If he wants to make an indecent proposal:

„I say... what about..."».

У англичан нет души; ее заменяют сдержанные высказывания (букв. недооценки).

Если молодой человек с континента хочет признаться девушке в люб­ви, он встает на колени и говорит ей, что она самое милое, обаятель­ное и восхитительное существо на свете, что в ней есть нечто, нечто особенное и неповторимое, чем обладают лишь несколько сотен тысяч других женщин, и что он больше не может ни минуты прожить без нее. Часто для того, чтобы придать больше выразительности высказыва­нию, он пускает себе пулю в лоб. Это обычное, заурядное признание в любви в более темпераментных континентальных странах. В Англии молодой человек потреплет свою ненаглядную по плечу и скажет: «Знаешь, я против тебя ничего не имею». А если он с ума сходит от страсти, то добавит: «Ты мне даже очень нравишься». Если он хочет жениться на девушке, он скажет: «Ну, ты пойдешь?..»

А если делает непристойное предложение: «Ну, а как насчет...»

В качестве иллюстрации недооценки — understatement, свойствен­ной английскому языку, и переоценки — overstatement, которой часто «грешит» русский язык, могут послужить следующие «функциональные эквиваленты»:

Английский язык: I am a bit unwell [Я не очень хорошо себя чувствую]; Русский язык: Чувствую себя ужасно: голова раскалывается, еле ноги таскаю, утром думала — не встану...

Вернемся к любви к родине, проявлению патриотизма как черты на­ционального характера. «Другой путь» английского языка заключается в том, что у британцев любовь к родине выражается через нескрывае­мую антипатию к иностранцам и всему иностранному. Соответственно, слова foreign [иностранный] и foreigner [иностранец] имеют отрицатель­ные коннотации. Эти оттенки неприязни так сильны, что даже совер­шенно, казалось бы, нейтральное терминологическое словосочетание the faculty of foreign languages [факультет иностранных языков] вытес­нено в современном английском языке более нейтральным: the faculty of modern languages [факультет современных языков]. В этом плане раз­личия между английским и русским языком как отражение различий между соответствующими национальными характеристиками еще бо­лее углубляются.

183

Русскому национальному характеру свойственны повышенный ин­терес, любопытство и доброжелательство к иностранцам и иностранно­му образу жизни, культуре, видению мира. Соответственно, слова инос­транный и иностранец не имеют ингерентных (то есть изначально присущих независимо от контекста) отрицательных коннотаций, ско­рее наоборот. Это слова, возбуждающие интерес и повышенное внима­ние, настраивающие на восприятие чего-то нового, увлекательного, неизвестного.

Английские слова foreign и foreigner употребляются, как правило, в отрицательных контекстах. В иллюстративной фразеологии английских словарей foreigner [иностранец] предстает в явно негативном свете:

Anne's father would not consent to her marrying a foreigner [Отец Анны не согласился бы на ее брак с иностранцем] (ALDCE, иллюстрация к сло­ву consent 'соглашаться');

Не has a distrust of foreigners [Он не доверяет иностранцам] (ALDCE, иллюстрация к слову distrust 'недоверие');