Файл: Тер-Минасова.doc

175 §5. Любовь к родине, патриотизм

Любовь к Родине считается — и, видимо, вполне справедливо — неотъемлемой чертой русского национального характера. Вся русская литература, вся русская поэзия пронизана любовью к России: от лер­монтовского «Люблю отчизну я...» до рубцовского «Россия, Русь, хра­ни себя, храни».

На международном семинаре его участников спрашивали, какое ка­чество самое главное для дипломата и разведчика. Все давали разные ответы: ум, рассудительность, выдержка, знание языка... Но русский профессиональный дипломат и разведчик Николай Сергеевич Леонов сказал: «Любовь к родине». И пояснил: «Все остальное часто бывает делом наживным. Все трудности можно преодолеть, а вот патриотизм — необходимое качество. Если его нет, вы будете или серой мышью, мало кому нужной, которая жует свое собственное зернышко, или, еще хуже, потенциальным предателем»⁴⁷.

Высокий статус патриотизма как национальной черты подтверждает и лингвистический эксперимент (см.: ч. I, гл. 2, § 5), суть которого заключается в том, что студенты должны записать первые пять слов, ко­торые приходят им в голову по ассоциации с названиями какой-либо страны и ее народа. Русскоязычные (русские? российские? наши? — рань­ше было удобнее — советские: это включало все и исключало многое) студенты, говоря о России, на втором месте по частотности дают слова родина и патриотизм. На первом же месте идут слова великий, огром­ный, необъятный, или по-английски great, huge, large, что, по существу, также ассоциация с родиной, с Россией. Таким образом, даже наша мо­лодежь, растущая в обстановке жестокой и часто несправедливой крити­ки своей родины, на первое и второе места ставит патриотизм, любовь к этой самой раскритикованной политиками и журналистами родине.

Русский язык неопровержимо свидетельствует о такой черте русского национального характера, как открытый патриотизм, словесно вы­раженная любовь к родине. Особенно ярко эта черта проявляется при сопоставлении русского языка с английским. Действительно, русский язык изобилует эмоционально окрашенными словами, обозначающи­ми место рождения человека, край, страну, где человек родился: роди­на, родная страна (сторона/сторонка), отечество, отчизна. Эти сло­ва и сочетания с ними имеют положительные коннотации, делают речь более эмоциональной, приподнятой.

Россия с ее бескрайними землями всегда представляла собой со­блазн для завоевателей со всех сторон света, кроме разве что севера, где просто никого нет, кроме белых медведей. Неудивительно поэтому, что словосочетания защита родины, защита отечества; защищать родину/отечество; родина/отечество/отчизна в опасности устойчи­вы и регулярно воспроизводимы.

Всем этим русским высоким и, несмотря на это, широко употреби­тельным словам в английском языке соответствует одно-единственное

⁴⁷ Татьянин день, 1997, № 17, с. 16.

176

нейтральное cлoвo country. Человек без родины — это a man without a country. За Бога, царя и отечество — for God, my country and the tzar. В английском языке существуют слова motherland и fatherland, но они практически никогда не употребляются англичанами о своей собствен­ной родине. В полном соответствии с тенденцией английского языка к «недосказанности», «недооценке», understatement, для выражения лю­бого «накала чувств» по отношению к своему отечеству англичанам вполне хватает одного-единственного слова country.

Для русского человека характерно очень личное и открытое (в сло­весном плане) эмоциональное отношение к родине-матушке, к свято­му отечеству. Русский язык свидетельствует: любовь к родине/отече­ству/отчизне — это абсолютно устойчивые словосочетания, которые клишировались от регулярного воспроизведения в речи. Словарь Даля регистрирует: И кости по родине плачут (по преданию, в некоторых могилах слышен вой костей); Рыбам море, птицам воздух, а человеку отчизна вселенный круг (комментарии вряд ли требуются); За отече­ство живот кладут (о воинах).

Брюс Монк, автор популярнейшего школьного учебника «Happy English», говорил в лекциях о современной русской культуре на факуль­тете иностранных языков МГУ:

The concept of родина arouses a lot of emotion in Russians. It is femi­nine, you regard it as your mother (родина-мать, родина-матушка,). We have a different attitude to our country. We would never dream of cal­ling it «motherland». Your people feel nostalgic during three-week Oxford summer courses of English. I lived in Russia away from my country for 9 years and I did not feel nostalgic. We are on different terms with our country.

Понятие родины в русских пробуждает много эмоций. Родина — женского рода, часто воспринимается как мать (родина-мать, родина-матушка). У нас другое отношение к своей стране. Нам никогда не пришло бы в голову назвать ее «матерью-землей». Ваши люди испыты­вают ностальгию, проходя трехнедельный курс английского языка в Оксфорде. Я прожил в России, вдали от родины, девять лет, и у меня не было ностальгии. У нас с родиной совсем другие отношения.

Действительно, тоска по родине — это устойчивое выражение, за­регистрированное словарем под редакцией Д. Н. Ушакова. Интересно, что менее употребительное, чем родина и отечество, слово отчизна в том же словаре Ушакова, изданном в 1938 году, имеет пометы «устар.» и «ритор.». Однако в более позднем словаре Ожегова, изданном в 1949 году, это слово дается без этих помет. Можно предположить, что слово отчизна перестало быть устаревшим по социокультурным причинам: между выходом в свет второго тома словаря Ушакова и словарем Оже­гова прошла Великая Отечественная война, вызвавшая огромный подъем патриотизма, на что язык немедленно отреагировал оживлени­ем (не хочется говорить реанимацией, но по сути именно так) или, вер­нее, омоложением устаревших слов.

Новая, гораздо более активная речевая жизнь началась и у слова отечество и его производного отечественный после распада Советс­кого Союза. Широко употреблявшееся прежде слово советский, удоб­ное по ряду причин (например, в вопросах национальности и граждан­ства, по контрасту с нынешней ситуацией разнобоя и путаницы между Русским и российским), во многих контекстах заменилось словами оте-

177

чество, отечественный: история отечества, отечественная история/ литература/культура/продукция, отечественное производство и т. п. Англичане же таких слов, как patriotic, motherland, fatherland о себе и о своей собственной стране не употребляют. Великая Отечественная вой­на называется Great Patriotic War только применительно к русским или при прямом переводе с русского языка. Для англоязычного мира эта война имеет только одно название: The Second World War — Вторая ми­ровая война. По имеющимся данным, fatherland употребляется о Герма­нии (явная калька с немецкого Vaterland). О России — motherland но обычно в кавычках, подчеркивая иностранность этого слова, его чуж­дость контексту естественной английской речи. (У американцев несколь­ко по-другому, но об этом ниже, в главе «Язык и идеология».)

Итак, у англичан, по выражению Брюса Монка, «другие отношения со своей страной» — более дистантные, чем у русских, не такие близ­ко-интимные (женский род, матушка, целый ряд одновременно высо­ких и теплых слов), что вполне укладывается в стереотипы соответству­ющих национальных характеров и объективно подтверждает их.

Еще одно языковое явление, ярко свидетельствующее обо всем ска­занном выше, неожиданно попало в центр внимания борьбы полити­ческих сил России. Речь идет о манере говорить о своей стране: по-русски — наша страна, а по-английски — this country [эта страна]. Рус­скоязычных студентов, изучающих английский язык, всегда приходится специально учить, что если речь идет об англичанах и Англии, то не нуж­но употреблять словосочетание our country [наша страна], как в рус­ском языке говорят о России: англичане в соответствии со своим наци­ональным характером проявляют обычную сдержанность и в отноше­ниях со своей родиной, называя ее очень нейтрально и подчеркнуто отдаленно this country. По-русски до самого последнего времени о сво­ей стране можно было сказать не наша страна, а эта страна только в резко негативном контексте, подчеркивая, что говорящий уже не явля­ется или не считает себя принадлежащим к России: в этой стране жить невозможно. Обычно так говорят за рубежом, в отдалении от страны, и это говорится как эмигрантами, так и нашими (не этими же!) соотече­ственниками. На международном симпозиуме по преподаванию англий­ского языка как иностранного в Самаре в 1998 году одна из российских докладчиц, говоря о пропаганде против России средств массовой ин­формации за границей, сказала: «Когда я там смотрю телевизор, мне страшно возвращаться в эту страну».

Интересные данные приводит В. Н. Телия в своей работе «Наимено­вание POДИHA₁ как часть социального концепта "Patria" в русском язы­ке». По ее мнению, «оязыковление понятия "patria" в русском языке представлено четырьмя активными наименованиями: родина₁, роди­на₂ — отечество, отчизна. Причины такого номинативного расчлене­ния понятия "patria" и соответственно — концептообразующих его об­ластей имеют глубокие социально-исторические и культурные корни. Эти понятия развивались и расширяли область в конкретных социаль­но-исторических условиях, вбирая в себя ценностные и духовно-куль-

турные ориентиры лица и его кровно-родственных связей, его общнос­ти не персональной — национально-территориальной (что характерно для структуры знаний, воплощенной в наименовании родина₂), затем — общности не персональной же — государственно-геополитической (от­раженной в структуре знания, соотносимой с именем отечество), в фо­кусе которой — „дела во благо Отечества", и наконец — общности на­ционально-геополитической, хранящейся в исторической памяти народа как великие дела отчизны, начиная с „давно минувших дней». Ниже приводятся (в самом общем виде) основные концептообразующие сфе­ры наименования родина₁..

РОДИНА₁ — это всегда личностное, персональное восприятие „сво­его" демографического пространства, отражающее следующую струк­туру знания: место (и/или места), ценностное отношение к которому для субъекта X определяется тем, что: X родился здесь и с детства ощу­тил себя в кровно-родственной связи с окружающими и с ушедшими поколениями; в этом месте X впервые воспринял себя как „часть" окру­жающей природы (микро- и макрокосма); X впервые обрел здесь дру­зей и близких и стал „частью" этого неформального социума; X осознал „свой внутренний мир" среди родных и близких на родном языке и вос­принимает себя как „часть" этого общего с ними мира; X овладел здесь родным языком и стал „частью" говорящих на нем; X испытал здесь и продолжает испытывать эмоционально положительное отношение к родным местам, к своим родителям и кровно-родственным „корням", к близким людям, к знакомым с детства традициям, к родному языку.

Pодина₁ — это всегда „персональное", „свое" („мое") личностное место или места, архетипически противопоставленное „чужому" месту, чужбине — обычно это родные края, родная сторона, сторонушка, род­ные и близкие для него люди, родные могилы, где родные березки, род­ные осины; воздух родины.

Poдина₁ ассоциируется с родной землей как кормилицей и поили­цей, а тем самым — с матерью-прародительницей. Отсюда образ роди­ны-матери, восходящей к архетипу праматери как началу и источнику всего живого, и как концу жизненного пути — возвращению в лоно ма­тери сырой земли.

Концепт родина₁ является как бы персональным остовом для всех остальных наименований концепта "patria", если речь идет о личност­ной сфере субъекта. В этих случаях "малая родина" (родина₁) сопри­сутствует в "большой родине" как часть структуры знаний, присущих в скрытом виде остальным наименованиям. Наименования родина₂, оте­чество, отчизна фокусируют прежде всего пространство общее, не пер­сональное, принадлежащее всему народу, живущему на этой террито­рии („наше"), так как эти концепты ориентированы на контекст госу­дарственно-исторического единства не только территории, но и всего социума, на нем проживающего (ср. Наша родина <отечество, отчизна> — великая страна).

Родина₁ — это „когнитивно-культурологический остов" для всей указанной группы наименований» ⁴⁸.

⁴⁸ В. Н. Телия. Наи­менование PОДИНА₁ как часть социально­го концепта "Patria" в русском языке // Языковая категори­зация. Материалы Круглого стола, по­священного юбилею E. С. Кубряковой по тематике ее исследования. М., 1997, с. 77-79.