ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 19.11.2019
Просмотров: 8769
Скачиваний: 12
56
Согласование интересов семьи и государства
Дискуссии о семейной политике свидетельствуют о несовпадении
интересов сторон, низком уровне доверия к мерам государственной
поддержки семьи со стороны граждан, а к семьям – со стороны
представителей государства. Для понимания таких взаимоотношений
интересным будет привлечь идеи К. ле Гранд, которая считает важным
использовать для анализа социальной политики понятие деятельности.
Согласно ее классификации акторов социальной политики, в государстве
всеобщего благосостояния население можно условно разделить на три
группы: а) деятельность большинства людей подчинена их интересам (ле
Гранд использует термин «мошенники»), они отличаются от тех, кто: б)
заботится о духовности и морали («рыцари»), в) или же люди пассивны и
безответственны («пешки»). К категории «рыцарей» относятся политики,
государственные служащие, представители бизнеса, обеспечивающие
финансирование социальных программ, профессионалы, поскольку
предполагается, что эти группы действуют в интересах общества,
определяя
потребности
населения,
разрабатывая
и
реализовывая
мероприятия и создавая службы, обеспечивающие их удовлетворение.
«Пешки» представлены населением, которое пользуется услугами,
льготами и пособиями, они пассивны, однако реализация политических
мероприятий построена таким образом, что данные категории населения
выступают в качестве «мошенников» – для них разработана целая система
проверки,
контроля,
наказаний
и
стигматизации,
например,
монородительские семьи (матери-одиночки), опекунские семьи или
многодетные семьи (цит. по: Greener, 2004. Р. 688-705). Действительно,
одним из препятствий формирования эффективной семейной политики
является существенное изменение установок всех групп: «рыцари»
начинают все больше и больше говорить об интересах общества, вуалируя
тем самым заботу о собственных интересах. В результате эта группа все
более отчетливо приобретает черты «мошенников».
Представители бизнеса, которые также были отнесены к категории
«рыцарей», все менее удовлетворены существующей в государстве
всеобщего благосостояния системой перераспределения ресурсов и все
активнее стараются уклониться от уплаты налогов, что автоматически
переводит их в категорию «мошенников». Наконец, те, кто являлся
получателем пособий и потребителем социальной поддержки, все
настойчивее и активнее трактуются в политическом дискурсе как
«мошенники». Такое положение дел приводит к формированию моральных
паник и легитимизирует «мошеннические» политические практики (такие,
как обвинение жертвы и сокращение финансирования социальных
программ и объемов государственной поддержки населения).
Таким образом, наилучший способ, с помощью которого
различные противоборствующие интересы могут прийти к согласию по
57
вопросам доступа к благам и услугам, заключается в экстенсивных
процессах прямого согласования интересов, и в процессе переговоров и
участия в принятии политических и процедурных решений. Все
стороны, чьи интересы связаны с тем, как будет осуществляться
распределение ресурсов в конкретной области политики, должны иметь
возможность продвижения своих требований в процессе переговоров
относительно управления этим процессом. На первый взгляд, подобная
формулировка может показаться слабой: ее можно упрекнуть в том, что
существующие ясные и определяемые (хотя часто не результативные и
не удовлетворяющие ни одну из заинтересованных сторон) принципы
распределения отвергаются в пользу неопределенного, недостаточно
проработанного подхода, при котором необходимо оценивать каждое
требование сторон, вовлеченных в конкретные сферы обсуждений.
Западные аналитики уже давно весьма активно обсуждают идеи
переговорной демократии и политики участия
(Cohen, 1989; Habermas,
1995; Young, 1993). Нам более важно выявить принципы управления
подобными процессами, чтобы обсудить фрагментарные, сложные
вопросы управления социальной политикой. Для решения этой задачи
нам
необходимо
признать значимость
«неформальной» стороны
социальных
и
политических
интеракций,
где
столкновение
конфликтующих
интересов
может
привести
к
неожиданным
последствиям. Как писала Энн Филлипс, общим стержнем,
характеризующим
теории
переговорной
(или
коммуникативной,
дискурсивной) демократии, является то, что политическое участие
может
изменить
первоначальную
структуру
предпочтений
или
интересов. В действительности дело в том, что «переговорная
демократия требует способности формулировать новые интересы и
требования в ходе дискуссий с другими» (Phillips, 1995. Р. 149),
следовательно, должна основываться на диалоге, а не на формальных или
регуляторных типах дискурсов. Диалог не обязательно должен быть
нацелен на выработку обоснованных запросов; скорее, его целью
выступает выдвижение требований, которые довольно широки по охвату
и могут быть поняты и приняты в расчет как обычными гражданами, так
и представителями законодательной и исполнительной властей.
Подобные перспективы весьма привлекательны, поскольку они
обладают способностью рефлексивности, что важно в ситуации
амбивалентности, связанной с проблемой социальной инклюзии и
исключения. На фоне весьма распространенной в России критической
оценки
политики,
предоставляющей
свободу
конкурирующим
групповым интересам бороться за право первенства, распространяется
мнение, что для государства важно гарантировать «участие» как можно
большего числа возможных интересов. Э. Филипс утверждает, что
представители различных групп, вместо того, чтобы исполнять роль
58
облаченных
мандатами
функционеров,
могут
действовать
как
автономные акторы и должны быть готовы изменять свои позиции, если
будут
приведены
убедительные
аргументы,
их
опровергающие.
«Демократия», по мнению Э. Филипс, перестает быть средством
предоставления каждой группе возможности стать «частью действия»
(Phillips, 1995. Р. 152) и становится методом проверки существующих
интересов и предпочтений, дискутирующих с точками зрения и
представлениями других. Она убеждена, что постоянное приглашение
к диалогу позволит лучше понимать позиции и точки зрения всех
сторон
и,
соответственно,
будет
способствовать
разрешению
затянувшихся конфликтов.
Для понимания системы управления переговорными процессами в
социальной политике имеет смысл разграничить уровни социального
регулирования и принципы принятия решений. Первый уровень –
уровень федеральных центральных институтов – в первую очередь,
связан с популярными процедурами принятия решений, особенно с теми,
которые призваны регулировать переговорные процессы и дискурсивные
практики, а также «правила игры», включающие правила, управляющие
дискуссиями о социальной справедливости и распределении доступных
ресурсов. Местные власти представляют второй уровень управления
(регулирования),
чья
основная
роль
заключается
скорее
в
администрировании, чем в принятии решения; дебаты же по поводу мер
социальной политики, самостоятельных решений о том, какие меры
должны быть реализованы в соответствии с приоритетными целями и
претензиями на получение ресурсов, являются прерогативой третьего
уровня,
составленного
из
ряда
децентрализованных
социально-
политических общностей или групп.
Переговорной демократии свойственно представление, что такие
уровни принятия решения будут характеризоваться высокой степенью
подвижности и гибкости, реагирования на перепады группового влияния,
по мере того как акторы или субъекты социальной политики будут
сталкиваться с требованиями социальных изменений. В этой связи важно
понимать, что принципы коммуникации, распределения и социальной
справедливости, разрабатываемые на первом уровне центральных
демократических институтов, изменчивы. Согласие с этими принципами
является предметом обсуждения и пересмотра, однако, следуя Филлипс,
представители групп при этом не присутствуют непосредственно.
Ключевой чертой этого уровня взаимодействия является акцент на
присутствии
в условиях, которые Ш. Бенхабиб назвала «исторически
самоосознаваемым
универсализмом»,
означающим
процесс
«рефлексивного
равновесия»,
обусловливающего
возможность
достижения «полного описания» моральных предпосылок культурного
горизонта современности», которые могут включать (а могут и не
59
включать)
принципы
«всеобщего
уважения
и
эгалитарной
взаимообусловленности
не
как
трансцендентальные
принципы
коммуникативной этики, а как условные черты социального и
политического дискурсов, на которые должны полагаться все стороны»
(Benhabib, 1986. Р. 30). Безусловно, этот процесс должен пониматься как
легитимный, если все социальные группы имеют право голоса, а
интересы меньшинств или маргинальных групп полностью учитываются
при выработке согласованного решения о коммуникативных принципах и
процедурах, а также о практических процедурах по распределению
ресурсов.
Местные власти, представляющие второй, административный
уровень, должны быть функционально организованы, концентрируясь и
реагируя
на
нижележащие
децентрализованные
интересы.
При
поддержке независимых экспертов, представляющих различные сектора
социальной политики (реализация принципа межведомственного
взаимодействия) и назначенных центром (инспектор по правам
человека, представитель президента в округе), местная власть может
действовать как канал трансляции запросов с нижнего уровня на
верхний и решать задачу перераспределения ресурсов с верхнего уровня
на нижний, однако эта роль должна осуществляться двояко. Во-первых,
департаменты
местной
власти
должны
иметь
возможность
консультирования, предоставления информации политическим агентам
о доступных ресурсах, мнении экспертов и предлагаемых методах
оптимизации использования бюджетных средств. Во-вторых, существуя
отдельно от функциональных отделов, но будучи созданными по
подобной схеме, бюджетные (финансовые) департаменты местной
власти должны действовать как «бюджетные брокеры», используя
информацию, предоставляемую департаментами для обоснования
требований, предъявляемых центральным институтам, а также для
обработки и распределения средств, поступающих сверху.
Диффузная природа третьего независимого или самостоятельного
уровня затрудняет его детальное описание. Прежде всего, его можно
охарактеризовать как совокупность децентрализованных агентов,
реализующих политику, направленную на то, чтобы представить
множество существующих интересов, которые будут обсуждены
согласно
процедурам
и
правилам,
одобренным
центральными
демократическими институтами (такие агенты могут быть представлены
в
виде
негосударственных
организаций
(НГО),
общественных
объединений или политических партий). Эта сфера представляет собой
сферу взаимосвязанных сетей и связей совещательности, полемики и
аргументации, которые вместе представляют форму «общественного
обсуждения» (Benhabib, 1996. Р. 74). Подобные практики иногда
реализуются на местных уровнях в виде переговорных площадок, где
60
происходит
обсуждение
предлага-емых
федеральным
центром
нововведений
(практических
или
законодательных)
всеми
заинтересованными
сторонами.
Например,
темой
одной
из
переговорных площадок было обсуждение перспектив Федерального
закона № 122-ФЗ «О монетизации льгот», где свои интересы
продемонстрировали представители местной законодательной и
исполнительной власти, некоммерческих предприятий, граждане, чьи
интересы данный закон затрагивал.
Вместе с тем совещательная активность не обязательно
представляет собой условие участия, поскольку стороны, чьи интересы
обусловлены изменениями на арене определенной политики, имеют
равные возможности участвовать в обсуждении относительно благ и
услуг, в которых они в наибольшей степени нуждаются, а также
очерчивать меры политики, необходимые для реализации их
требований. Безусловно, возможно, что граждане могут проявлять
активность, участвуя более чем в одной сфере социальной политики,
продвигая различные, иногда противоречивые, требования. Таким
образом, на уровне человеческого действия может возникать
амбивалентность, поскольку идентичности и интересы социальных
акторов, хотя и не обязательно будут разделены между различными
субъектными позициями, тем не менее будут разведены по различным
сферам социальной политики, представляя пример «локально»
привязанного случая проявления идентичности и подчеркивая
амбивалентную природу действия в свете постоянно возникающих
дилемм социального включения и исключения. Примером может
служить позиция члена Саратовской областной думы, высказывающго
активную поддержку необходимости стимулирования рождаемости на
заседаниях, посвященных проблемам демографического развития
региона,
и
активно
пропагандирующего
идею
контроля
над
рождаемостью и стигматизирующего многодетные семьи как источник
детского неблагополучия на заседаниях, посвященных решению
проблем профилактики безнадзорности и правонарушений среди
подростков.
Такова обзорная картина вероятной переговорной демократии.
Однако как она работает на практике? Попробуем применить эту
теоретическую модель к практике.
Любая группа акторов социальной политики, например, в сфере
семьи и охраны детства, обязательно будет сочетать интересы
«производителей» и потребителей услуг, включающие интересы
относительно сущности системы предоставления услуг и доступных
ресурсов, а также интересы в реформировании определенных сфер,
обеспечивающих
наилучшее
удовлетворение
определенных
потребностей тех или иных групп. Представители данной социально-