Файл: vse_lektsii_za_1_polugodie.docx

Любимым композитором Шопена был Моцарт, в котором ему больше всего нравилось отсутствие гру­бости и вульгарности. Но другой музыкальный ге­ний — Бетховен, при всем восхищении Шопена этим композитором, не вызывал в его душе восторженного отклика. Бунтарский и мятежный дух музыки Бетхо­вена не соответствовал тонкой природе Шопена. Про­изведения Бетховена, по мнению Шопена, обладали «слишком атлетической структурой, какая была ему не по душе... Он находил, что страсть в них слишком близка к катаклизму...».

Проявление черт интровертированности мы мо­жем видеть и в отсутствии в творчестве Шопена про­граммных произведений, в то время как у Листа программной музыки очень много. Это объясняется обращенностью интроверта-Шопена к миру соб­ственных чувств и представлений и обращенностью экстраверта-Листа ко внешним впечатлениям. Обра­зы поэтических, живописных произведений, скульп­тур, архитектура городов живо волновали Листа, и свои ощущения он с легкостью переводил на язык музыкальных образов. У Шопена к программным произведениям можно отнести только лишь его «Ре­волюционный этюд» соч. 10, № 12, да и это произве­дение получило свое название не от самого Шопена, а от его современников. Это можно объяснить тем, что, согласно некоторым предположениям, творчес­кое мышление экстравертов опирается преимуще­ственно на вторую сигнальную систему, т. е. слово, а творческое мышление интровертов — на первую, т. е. непосредственное чувство и ощущение.

Композиторы и исполнители интровертного скла­да, тяготеющие к полюсу слабости нервной системы, создают и играют много произведений мелкой формы. Шопен, Шуман, Скрябин, Чайковский были мастерами фортепианных миниатюр. Композиторы экстравертного плана тяготеют к монументальным оркестровым полотнам, требующим для своего воплощения большо­го напряжения сил. Но здесь нет правила без исключе­ния. И Скрябин, и Чайковский являются авторами вну­шительных по своим размерам симфоний.

Если воспользоваться классификацией личности, предложенной К. Леонгардом, то мы можем отнести Шопена к астеническому высокореактивному типу, а Листа — к гипертимному, низкореактивному. Соответ­ственно можно ожидать, что музыканты-исполнители соответствующего склада будут сильны в исполнении либо произведений Листа, либо Шопена.

Кроме черт астеничности мы можем найти в ха­рактере Шопена и психастенические черты, связан­ные с переживаниями различного рода страхов, со­мнений и неуверенности в себе. Психастенические переживания, сомнения и неуверенность в музыке воплощаются через сопоставление быстро чередую­щихся эпизодов в медленных и быстрых темпах, ма­жора и минора, нюансов forte и piano. Подобные эпи­зоды мы встречаем в мазурках Шопена, его балладах, скерцо, вальсах.

В характере Листа, кроме гипертимности и экст­раверсии, мы находим также черты истероидности, что проявлялось в описываемых современниками склон­ности Листа к демонстративности и некоторой позе в манере поведения. Считается, что принятие Листом сана аббата — проявление стремления привлечь к себе внимание окружающих.

Мы можем также отметить и некоторые параной­яльные черты в манере поведения и стиле жизни ве­ликого венгерского композитора. Это можно отметить на примере необычайного упорства и фанатичной преданности его идеалам искусства, что проявлялось и в беспредельном совершенствовании им своей фор­тепианной техники, и в его миссионерской деятель-

ности музыканта-просветителя, и в смелой позиции в отношении защиты положения художника в современ­ном ему обществе. Эти черты личности проявлялись и в передаче экстатических чувств (среди которых обо­значения в нотах типа «грандиозно», «с неистовством» были отнюдь не самыми редкими), и в немыслимо быстрых темпах финалов его рапсодий, концертов, этюдов, и в манере его поведения на эстраде во время исполнения своих произведений, когда он поочеред­но играл на разных роялях, обращаясь к публике то с одной, то с другой стороны.

Оба — Аист и Шопен — были гениальными музыкан­тами, но каждый был гениален по-своему, каждый вно­сил свой неповторимый вклад в мировую культуру, идя своим собственным путем. Поэтому бессмысленно ста­вить вопрос: какой тип темперамента наиболее отвеча­ет творческой профессии музыканта? Ответ здесь мо­жет быть таков: каким бы темпераментом от природы ни обладал музыкант, величина его вклада не зависит от этого темперамента. Потому что в истории музыки, как мы увидим в дальнейшем, было много творцов, обладав­ших самыми разными темпераментами.

Моцарт

Черты сангвинического темперамента, с выражен ными вместе с тем признаками истероидного типа, мы находим в личности Моцарта. В монографии немецко­го музыковеда Германа Аберта о жизни и творчестве Моцарта мы находим любопытные описания его характера и мировоззрения. Аберт отмечал отсутствие у Моцарта стремления формировать свое мировоззре­ние на философском фундаменте. Он не был склонен к философским размышлениям, его мировоззрение не было связано с какой-либо определенной философс­кой системой взглядов. «Он не подгонял жизнь под оп­ределенную сумму принципов познания, а наоборот, был склонен проверять эти принципы жизнью». В центре картины мира Моцарта находился че­ловек, и его искусство обогащалось благодаря его по­разительному дару наблюдать людей. Это видно и из описательных характеристик, даваемых Моцартом в его письмах о встречающихся на его жизненном пути людях, и в его способности наделять персонажей сво­их опер живыми и выразительными чертами.

Исследователь отмечает также простодушие, до­верчивость и даже беспомощность Моцарта в обще­нии с людьми. Определенные черты подобного инфан­тилизма свойственны людям истерического склада, и эту детскую беззащитность мы можем видеть в харак­тере Моцарта.

Доброта и высокая нравственность Моцарта, тес­но связанные с его религиозными убеждениями, го­ворят об эмотивности, отзывчивости на чужие стра­дания, тонкости душевной организации. В своих музыкальных драмах Моцарт умел полностью вжи­ваться в образ и переживания создаваемого им персо­нажа. Способность легко входить в образ, доверчи­вость, и в то же время умелое притворство — эти черты личности демонстративного типа оказываются очень ценными для сферы драматического искусства и обес­печивают необходимый успех на этом поприще.

Не лишен был Моцарт и черт психастеника, созна­ние которого разрывается от разного рода противоре­чий. Как отмечает Аберт, «ему нужно было воплотить в различных образах какой-нибудь драмы то, что таи­лось в противоречивых настроениях его души, расще­пить свое Я на отдельные характеры». Моцарту удавались образы, «которые при всей их простоте часто обладали недостижимой многосторон­ностью». Сопоставление контрастных музыкальных образов, выражающих эту тенденцию, мы видим в моцартовских симфониях, сонатах, концертах.

Несмотря на то, что физическим здоровьем Моцарт не отличался, был невысокого роста, худым и доволь­но часто болел, особенно к концу жизни, по своей при­роде он был жизнерадостным и общительным, о чем может свидетельствовать не только по-особому про­светленный характер его творчества, но и строки из его письма к отцу: «Все-таки никто из тех, кто меня знает, не может сказать, чтобы в обществе я был уг­рюмым или печальным. За блаженство сие я каждый день благодарю моего Творца и сердечно желаю того же каждому из ближних моих».

Это свидетельствует о выраженной экстравергированности Моцарта, обращенности своих переживаний,

особенно в молодые годы, к окружающему миру, нахож­дении именно в нем источника для своего творчества.

Анализируя личность Моцарта, нельзя не сказать и об определенных психопатических чертах его харак­тера. Патология характера Моцарта, аномальность его поведения в повседневной жизни обнаруживается в известной всем биографам Моцарта его склонности к ужасающему сквернословию, которая особенно уси­ливалась у него в моменты создания каких-либо значительных и крупных произведений. Сумасброд­ные шутки и пошлости Моцарта, по общему призна­нию, выходили далеко за рамки светских приличий. Тяга Моцарта к сквернословию была сродни тяги Пушкина к фривольным стихам и объяснение этому явлению в природе двух гениев найти довольно труд­но. Моцарт вряд ли был психически больным челове­ком, но определенная акцентуация патологического свойства в нем, несомненно, присутствовала. Эту ак­центуацию можно связать с уже упоминавшимися чертами инфантильности в личности великого компо­зитора. Сестра Моцарта для выражения сути его на­туры употребляла сравнение его с ребенком. Совре­менники поддерживали это определение, содержащее в себе и восхищение, и скрытое порицание. Великий немецкий философ Шопенгауэр, говоря о природе ге­ния, сравнивал его с большим ребенком. «Кто в тече­ние своей жизни, — писал философ, — не остается до известной степени большим ребенком, а всегда пред­ставляет собою тип серьезного, трезвого, вполне поло­жительного и благоразумного человека, тот может быть очень полезным и дельным гражданином мира сего, но никогда не будет он гением».

Вечным ребенком современники называли и вели­кого немецкого поэта В. Гете, отличавшегося той же не­посредственностью в отношении к жизни, что и Моцарт.

Чайковский

Черты меланхолического темперамента с присущи­ми ему переживаниями грусти, склонностью к одиноче­ству, деликатностью и простотой в общении мы нахо­дим в личности Чайковского. Вот как сам композитор характеризует себя в письме к фон-Мекк из Парижа в 1879 г.: «Всю мою жизнь я был мучеником обязательных отношений к людям. По природе я дикарь. Каждое зна­комство, каждая новая встреча с человеком незнакомым была для меня всегда источником сильнейших нрав­ственных мук. Мне даже трудно объяснить, в чем сущ­ность этих мук. Быть может, это доведенная до мании застенчивость, быть может, это полнейшее отсутствие потребности в общительности, быть может— ложный страх показаться не тем, что я есть, быть может, неуме­ние без усилия над собой говорить не то, что думаешь (а без этого никакое первое знакомство невозможно), — сло­вом, я не знаю, что это такое, но только пока я по-своему положению не мог избегать встреч, — я с людьми встре­чался, притворялся, что нахожу в этом удовольствие, по необходимости разыгрывал ту или другую роль (ибо, живя в обществе, нет ни малейшей возможности обой­тись без этого), — и невероятно терзался. Повторяю, что об этом пришлось бы рассказывать и говорить ужасно много, и ужасно много смешного. Единственный Бог знает, сколько я страдал от этого. И если теперь я так спокоен, так счастлив, — то это именно потому, что я могу жить, по крайней мере здесь и в деревне, не видя никого, кроме тех, перед которыми я могу быть самим собою. Ни разу в жизни я не сделал ни единого шага, чтобы сделать знакомство с тою или другою интерес­ной личностью. А если это случалось само собою, по необходимости, то я всегда выносил только разочаро­вание, тоску и утомление... Обществом человека мож­но наслаждаться, по-моему, только тогда, когда вслед­ствие долголетнего общения и взаимности интересов (особенно семейных) можно быть при нем самим со­бой. Если этого нет, то всякое сообщество есть тягость, и мой нравственный организм такой, что я этой тяго­сти выносить не в силах... Да, я очень счастлив с тех пор, как могу прятаться в своей норке и быть всегда самим собою; с тех пор, как книги, ноты составляют мое всегдашнее и почти исключительное общество. Что касается собственно знакомства со знаменитыми людьми, — то я еще прибавлю, что по опыту додумал­ся до следующей истины: их книги, их ноты — гораз­до интереснее их самих».

Чайковский до смерти боялся публичных выступ­лений, никогда не выступал на публике как пианист, в течение долгих лет не мог заставить себя выйти к дирижерскому пульту и только к концу жизни, после смерти Антона Рубинштейна, бывшего бессменным дирижером его произведений, вынужден был это сде­лать. Поначалу дебюты были не совсем удачны, но в конце концов Чайковский приобрел необходимый опыт, сумел побороть природную робость и застенчи­вость и добиться блестящего дирижирования своими собственными произведениями.