Файл: Taktika_ugolovnogo_presledovania_i_professionalnoy_zaschity_ot_nego.doc

Чтобы осознать такую роль «следственных хитростей», следует, видимо, хотя бы вкратце напомнить, как формируется, на чем основывается установка допрашиваемого на дачу либо правдивых, либо заведомо ложных показаний. В первую очередь это, естественно, обусловливается интересами допрашиваемого, его отношением к расследуемому делу и к факту совершения преступления. В соответствии с этим лицо в принципе решает для себя либо объективно передать следователю имеющуюся у него информацию о предмете допроса, либо скрыть или исказить ее. На окончательное же определение линии поведения допрашиваемого, безусловно, оказывает существенное влияние следующий фактор: допрашиваемый, исходя из своих интересов в судопроизводстве, вынужден учитывать действительное или возможное знание следователя об этом же объекте (фактах и обстоятельствах, составляющих предмет допроса) и об источниках информации следователя о нем. Тем самым, допрашиваемый в подобных ситуациях активно прибегает к рефлексии, «думает за следователя», строит мысленную модель знания следователя об объекте. В свою очередь, следователь полагает, что допрашиваемый находится в одном из указанных, но, как правило, достоверно следователю неизвестном информационном состоянии.

Желая перевести допрашиваемого в состояние выдачи или готовности к выдаче информации об объекте (если, разумеется, он ею обладает), и, решив с этой целью прибегнуть к «хитрости», следователь исходит из цепи предложений, носящих в целом также рефлексивный характер. Отправным их пунктом является предположение о том, что линия поведения допрашиваемого будет обусловливаться рассмотренными выше взаимосвязанными факторами: психологической установкой

228

личности на дачу правдивых или ложных показаний и моделью допрашиваемого о знаниях следователя по существу предмета допроса (знает ли следователь истину по обстоятельствам, составляющим предмет допроса, есть ли у него доказательства, опровергающие избранную допрашиваемым линию поведения и изобличающие его во лжи, и т. д.).

Таким образом, перевод допрашиваемого в желательное для следователя информационное состояние возможен, на наш взгляд, лишь при изменении как минимум одного из названных факторов. Ни в какой степени не преуменьшая значения использования в ходе допроса предполагаемой сугубо субъективной установки личности допрашиваемого с целью ее изменения в желаемом направлении, все же считаем, что «следственные хитрости» являются средством попытки изменения второго фактора — предполагаемого допрашиваемым знания следователя о предмете допроса. Это связано с тем, что данный фактор в значительно большей степени, чем первый, формируется на объективных (а также вероятностных, принятых в ходе рефлексивных рассуждений) логических посылках, как правило, несложно поддающихся выявлению следователем в ходе его собственных рефлексивных рассуждений, а потому и моделированию. Основанные на этих рассуждениях «следственные хитрости» как раз и служат способом возможной трансформации модели допрашиваемого о знании (или незнании) следователя по существу предмета допроса в желательном для следователя направлении.

В основе их воздействия лежит такая закономерность психической деятельности человека, выявленная и изученная психологией: процесс мышления человека, формирование его знания и линия его поведения во многом зависят от воздействия на лицо различных внешних сигналов, имеющих информационную природу (зрительных, слуховых и т. п.). Такие сигналы выступают в качестве импульса-раздражителя нервной системы человека. На основе анализа протекания событий в прошлом и получаемых при этом импульсов-раздражителей человек предвосхищает будущие значения афферентных (нервных) импульсов. И это в основном является регулятором его поведения. В момент изменения импульса-раздражителя афферентные импульсы перестают соответствовать экстраполируемым (предполагаемым) значениям сигналов; в результате возникают импульсы рассогласования и появляется ориентировочная реакция. Модель знания субъекта (в нашем случае допрашиваемого о знани-

229

ях, которыми, на его взгляд, обладает следователь) нарушается и ее влияние на условно-рефлекторный механизм торможения и установку на определенное поведение (в нашем случае — на сокрытие или искажение допрашиваемым имеющейся у него информации) ослабевает.

По сути дела, «следственная хитрость» и выступает в качестве искусственного информационного импульса рассогласования, вносимого следователем в модель допрашиваемого о его (следователя) знании об объекте, обусловившую определенное поведение лица на допросе. Однако при этом необходимо учитывать, что следователь, прибегая к «хитрости», вынужден исходить, как правило, из минимальной или недостаточной информации об объекте (предмете допроса), домысленной им в процессе рефлексивных рассуждений за допрашиваемого, а потому информация, заложенная в приеме, может быть как достаточно убедительной и адекватной ситуации допроса, так и ошибочной полностью или в существенных своих частях.

Рассмотрим возникающие в этом случае варианты, ибо от того, как будет «работать» «следственная хитрость», если информация, в ней заложенная, ошибочна, и зависит, на наш взгляд, решение вопроса о допустимости «следственных хитростей». Теоретические рассуждения будем пояснять на ставшем уже хрестоматийным примере из следственной практики, приводимом в работах Л. М. Карнеевой, А. Б. Соловьева и других авторов.

Ошенкова, похитившая с предприятия золотой песок, показала, что продала его Васирову, который хранил золото в баночке из-под валидола. Последний приобретение золота у Ошенковой отрицал.

Таким образом, на данном этапе расследования следователь располагал показаниями Ошенковой о продаже ею золотого песка Васирову (условно обозначим этот как факт 1) и ее же показаниями о хранении Васировым золота в баночке из-под валидола (факт 2). Отметим, что вероятность истинности или ложности сообщенных Ошенковой сведений равна: оба факта могут быть правдивыми, и оба они могут быть ложными. В то же время первый факт может быть правдивым, а второй — ложным.

Но в тактическом отношении второй факт, безусловно, более ценен, и его можно использовать для формирования «следственной хитрости», чему должны предшествовать примерно такие рефлексивные рассуждения следователя: Васиров допрошен и отрицает скупку золота,

230

значит он либо золота не скупал, либо уверен в невозможности для следователя доказать приобретение им золота у Ошенковой, на чем в последнем случае и основана линия его поведения — установка к даче ложных показаний и отрицанию этого факта.

Но Васиров не имеет сведений, что следователю известно о хранении им золотого песка в баночке из-под валидола. Поэтому, рассуждает следователь, при определении линии своего поведения Васиров скорее всего не принимает в расчет возможные знания следователя об этом факте.

Вызвав Васирова, следователь открыл сейф и достал из него баночку из-под валидола. Заметив, что этот предмет привлек внимание Васирова, следователь сказал: «Нет. Это не валидол...»

Баночка из-под валидола и приведенные слова следователя и явились импульсом-раздражителем рассогласования модели Васирова о знании следователя. Рассмотрим возможные воздействия этого тактического приема с учетом следующих вариантов: 1. Васиров находится в 1-м из названных выше информационных состояний. 2. Васиров находится во 2-м состоянии (с учетом имеющейся в данном случае информации Васиров не может находиться в 3-м состоянии по нашей классификации). 3. В информации, заложенной в приеме, есть существенные ошибки в связи с тем, что: а) показания Ошенковой полностью ложны; б) они ложны или ошибочны в отношении хранения Васировым золота в баночке из-под валидола.

Если Васиров находится во 2-м состоянии и справедливо предположение, указанное в п. За, то, естественно, знанием об объекте он не располагает и рефлексивная модель следователя о его знании на этот счет ошибочна, ибо построена с учетом нахождения Васирова в 1-м состоянии. В таком случае проведенный следователем прием никак не может подействовать как импульс-раздражитель рассогласования для построенной модели и перевести Васирова в состояние выдачи информации, поскольку он, повторим, ею не располагает. Иными словами, тот факт, что следователь достал из сейфа баночку из-под валидола и произнес приведенные слова, не привлечет к себе особого внимания Васирова и уж, во всяком случае, не может привести его к самооговору.

Если же Васиров находится в 1-м состоянии, но справедливо предположение, отраженное нами в п. 36, то прием также не «сработает»,

231

не явится импульсом-раздражителем рассогласования для модели Ва-сирова о знаниях следователя. Однако и здесь использование этого приема не приведет к каким-либо отрицательным последствиям.

И в то же время, в других случаях, если информация, заложенная в приеме, окажется полностью или в существенной части ошибочной, это не только не изменит линии поведения допрашиваемого в желательном для следователя направлении, но и упрочит его нахождение в 1-м состоянии, что, безусловно, следует иметь в виду при принятии решения об использовании «хитрости».

И, наконец, если Васиров находится в 1-м состоянии и информация Ошенковой правдива, то с большой степенью вероятности данный прием явится необходимым импульсом-раздражителем для рассогласования модели Васирова о знаниях следователя, внесет в нее желаемый диссонанс и приведет Васирова к выдаче искомой следователем информации, даче им правдивых показаний по существу предмета допроса.

«Золото! — перебил его Васиров, — Золото!»

Необходимо также иметь в виду, что и при весьма вероятном и даже достоверном значении информации, заложенной в «следственной хитрости», использование ее может не привести к желаемому эффекту, что, однако, нельзя расценивать как безусловное нахождение допрашиваемого во 2-м состоянии. Дело в том, что на линию его поведения влияют многочисленные субъективные психофизиологические факторы: особенности темперамента, быстрота реакции на внезапные раздражители, острота рефлексии, толерантность к стрессу, эмоциональная стабильность и т. п.

Очень точно овладение преступником «хитростью» описал Ф. М. Достоевский в «Преступлении и наказании». Порфирий Петрович разговаривает с Расколъниковым:

«...вот в чем дело-с, вся-то сутъ-с: проходя тогда по лестнице ... позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?

— В восьмом, — отвечал Раскольников, неприятно почувствовав в ту же секунду, что мог бы этого не говорить.

—  Так проходя-то в восьмом часу-с, по лестнице-то, не видали ль хоть вы во втором-то этаже, в квартире-то отворенной — помните? — двух работников или хоть одного из них? Они красили там, не заметили ли? Это очень, очень важно для них!..

232                                                                                                  .        .

— Красильщиков? Нет, не видел... —медленно и как бы роясь в воспоминаниях отвечал Раскольников, в тот же миг напрягаясь всем существом своим и замирая от муки поскорее бы отгадать, в чем именно ловушка, и не просмотреть бы чего? — Нет, не видал, да и кварти-"ры такой, отпертой, что-то не заметил... а вот в четвертом этаже

(он вполне овладел ловушкой и торжествовал) — так помню, что чиновник один переезжал из квартиры...<...>

— Да ты что же! — крикнул вдруг Разумихин, как бы опомнившись и сообразив, — да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за три дня там был? Ты что спрашиваешь-то?»

Применяя приемы из группы «следственных хитростей», следователь не лжет, он маневрирует имеющейся в его распоряжении информацией; он действительно использует ее хитро, но не в обыденном смысле понятия хитрости, а в том, которое вкладывал в него великий диалектик Гегель. «Разум, — писал он, — столь же хитер, сколь могуществен. Хитрость состоит вообще в опосредствующей деятельности, которая, позволив объектам действовать друг на друга соответственно их природе и истощать себя в этом воздействии, не вмешиваясь вместе с тем непосредственно в этот процесс, все же осуществляет лишь свою собственную цель».

Основные варианты применения следователем при допросе в строго конфликтной ситуации «следственных хитростей», направленных на получение правдивых показаний, достаточно подробно разработаны такими видными криминалистами, как Р. С. Белкин, И. Е. Быховский, А. В. Дулов, Л. М. Карнеева, А. Р. Ратинов и др. Например, А. Р. Ратинов предложил девять таких вариантов; И. Е. Быховский, придерживаясь в целом той же концепции, объединил их в четыре более укрупненные группы, которые мы и рассмотрим более подробно.

1. Приемы, направленные на сокрытие намерений следователя относительно целей допроса.

Применяя приемы этой группы, следователь временно скрывает основную цель допроса, смещает его акценты на выяснение обстоятельств, непосредственно не представляющих интереса по расследуемому делу, рассчитывая, однако, при этом косвенным образом получить показания об обстоятельствах, составляющих предмет до* проса. Рассуждает следователь при этом примерно так: «Мне нужно выяснить, где Иванов находился в момент совершения преступления.

233

Если он его действительно совершил, то, очевидно, готов ответить на прямо поставленный об этом вопрос и даже, может быть, приготовил себе алиби. Однако если я смещу акценты и начну выяснять, где он находился в интересующее меня время, но не в связи с расследуемым преступлением, а в связи с каким-либо совершенно иным событием, не имеющим отношения к Иванову, он, обосновывая свою непричастность к нему, возможно, назовет действительное место своего нахождения в это время. И возможно, — конечно, если он причастен к совершению расследуемого мною преступления, — это будут интересующие меня место и время, так как он будет полагать, что они-то как раз следователя не интересуют». Проиллюстрируем сказанное примером из следственной практики, приведенным в одной из работ А. Р. Ратинова.

Калинин подозревался в том, что, выдавая себя за работника милиции, произвел в сентябре 1959 г. в городах Москве, Киеве и Харькове ряд самочинных обысков, связанных с изъятием у граждан значительных ценностей. Калинин — житель Днепропетровска, имел автомашину «Москвич» бежевого цвета, на которой выезжал в неизвестном направлении (как раз в периоды, когда были совершены расследуемые преступления).

Следователь предполагал, что Калинин, если он действительно виновен, не захочет рассказать о пребывании там, где он совершъш преступления. Поэтому его допрос был организован в помещении ГАИ, где ему был задан вопрос не о самочинных обысках, а о том, не причастен ли он к автопроисшествию, которое действительно имело место с «Москвичом» бежевого цвета в сентябре 1959 г. в г. Вологде. Калинин на это ответил, что к происшествию не причастен, поскольку в указанное время находился в Харькове, затем в Киеве и Москве, причем свое утверждение подкрепил некоторыми доказательствами пребывания в этих городах. Когда следователь затем перешел к допросу относительно производства самочинных обысков, Калинин понял, что рассказал то, что нужно было скрывать, и признался в совершенных преступлениях.