Файл: Дмитрий Быков -- 2012 -- Новые и новейшие письма счастья (стихотворения).doc
ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 31.08.2019
Просмотров: 33072
Скачиваний: 6
Дмитрий Быков
День левши
Международный праздник левшей 13 августа прошел в России почти не замеченным — вероятно, потому, что у нас и прочие дни мало от него отличаются.
Не то чтоб повод слишком светел, но все застолья хороши: вот мир в который раз отметил международный день левши. Читатель мой пожмет плечами: кто это выдумал, чувак? А я отвечу: англичане. Им трудно выпить просто так. А нам и повода не надо для заливания души, но этот праздник — нам отрада: у нас все время день Левши. Завидуй, косная Европа, и вечно помни, ху из ху: ведь наш Левша без мелкоскопа ковал английскую блоху! Блоха английского металла, косым подкована Левшой, конечно, прыгать перестала — но это минус небольшой.
Вы в этом выводе подвоха не усмотрите ни хрена, но — хорошо ли это, плохо,— Россия левая страна. Не только в августе — и в марте, и в декабре наш рок таков: мы государство левых партий и одиноких леваков. Не нужно сводок и докладов, чтоб убедились враг и друг: мы средоточье левых взглядов, и левых ног, и левых рук. Одни мы дрыхнем или с девой — но, поручусь за большинство, с ноги встаем мы только левой и вечно злимся оттого. Как псы под окрик караульных, на службу тянемся рекой, засевши в «Ладах» леворульных, что левой сделаны рукой. Наш труд нелегок и несладок. Что для приезжего бардак, для нас — единственный порядок. Ведь мы работаем не так, как надо было бы для дела или обидней для врага, а только так, как захотела начальства левая нога. Срывая плод запретный с древа, пугливо ежась на ветру, мы от жены идем налево и возвращаемся к утру… Вот так проходят наши годы — а чтоб никто не доглядел, живем на левые доходы от непонятных левых дел. И пусть, как змеи перед Евой, пред нами вертится весь свет,— а мы их всех одною левой! Поскольку правой просто нет.
Увы, не в силах объяснить я,— дивится друг, смеется враг,— но опыт правого развитья всегда кончается никак: режим, казалось бы, свободен,— но, веря принципам своим, идем налево — песнь заводим, идем направо… и стоим. Наш долгий опыт неизменен. Мы не порочны, не грязны — но, как еще заметил Ленин, больны болезнью левизны. Дерутся кланы и анклавы, гаишник просит левый штраф,— дерутся все, и все неправы, а пригляжусь — и я неправ… Зато в словесности мы шарим — ведь наша нация жива активным левым полушарьем, что отвечает за слова. Европа, как ее ни гневай, терпеть готова наш поход под крики «Левой, левой, левой!» — и никогда наоборот.
Зато другие сверхдержавы и их гаагские суды всегда, во всем пред нами правы, и правотой своей горды. Пускай мы выглядим коряво — нас это сроду не скребло. У них повсюду правит право — у нас же лево и бабло. Страшны российские забавы для их разжиженных кровей. Они и в том, и в этом правы. Чем мы левей, тем все правей. И как бы мы ни огорчались — все отвернулись, как на грех, а с нами только Уго Чавес. Он вообще левее всех.
Нам это все давно приелось. Так почему ж, спросить дерзну, никто не любит нашу левость, не ценит нашу левизну, и мы со всею нашей славой бредем одни, как конь в пальто?
Все потому, что Боже — правый.
А левый — угадайте кто.
Дмитрий Быков
Три четверти
Андрею Вознесенскому исполнилось 75 лет. Орден «За заслуги перед Отечеством» II степени показался мне недостаточной наградой, и я удостоил его письма счастья.
С днем рожденья, Андрей Андреич! Как вы держитесь столько лет? Жизнь российская — лотерея ж: риск огромный, а правил нет. Ваша роль тяжела, как штанга, в непроглядной нашей зиме. Чтобы автор вашего ранга столько прожил и был в уме, и еще сочинял при этом, не опошлившись ни на пядь… Непривычна нашим поэтам эта цифра — семьдесят пять. А уж рыцарей авангарда вспоминать без слез не могу: первый ряд давили вульгарно, остальных согнули в дугу… Жизнь российская — не тоска ли? «Власть родная» — оксюморон. Вас, конечно, везде пускали, но и били со всех сторон. Сколько было приемов подлых — вне Отечества и внутри… Тут и четверть-то века — подвиг, вы ж осилили целых три.
В первой правил пахан усатый. Хоть ходили вы в пацанах, но, когда вы пошли в десятый, вас призвал к себе Пастернак. Это вас прикрыло отчасти — он не мог вас пробить в печать, но при нем советские власти было можно не замечать. Чуть, однако, вы рот открыли в хоре гениев молодых, как зоилы с пеной на рыле стали вас ударять под дых — окорачивая Андрюшу, бурной оттепели дитя, «Треугольную» вашу «грушу», как боксерскую, молотя. Им казался грозней тротила ваш невиннейший первый том. Слава богу, у вас хватило легкомыслия. Но потом…
Наступила иная эра. Началась голимая жесть: вы служили тут для примера, что в России свобода есть. Вас на Запад порою слали и не били уже почти — от двусмысленной этой славы было легче с ума сойти. После оттепельной капели потянулись «Дурные дни». О, сколь многие вам шипели: «Что, продался?!» (И где они?) Вы ж, как отрок вечнозеленый, что с раскаяньем незнаком,— умудрились «Авось» с «Юноной» сквозь шторма привести в «Ленком», не утратив былого пыла, не предавши легкость свою. Ах, я помню, что это было: я из этого состою.
Третья четверть — иные моды. Я с тревогой на вас глядел. Из мечтавшейся вам свободы вышел форменный беспредел, а из этого беспредела получилась такая муть, что когда она отвердела — совершенно нельзя вздохнуть. Да еще молодые шавки (на безрыбье и рак — герой), собираясь в крутые шайки, вас покусывали порой. Их наезд, безусловно, значил, что поэзия — не балет и поэтов никто не начал уважать за выслугу лет.
Очень рад я, Андрей Андреич, что по-прежнему вы в строю. Кроме слова, чем отогреешь ледяную страну свою? Мне, зануда я пусть и лох пусть, неумелый слуга харит — акробатская ваша легкость путеводной звездой горит. Не любя в кругу волкодавов рассуждать о добре и зле, переживши столько ударов (и буквальнейших в том числе), каждый день добывая с бою, как в Отечестве повелось,— вы осмелились тут собою воплощать великий А.Вось. В вечных поисках абсолюта продолжайте смущать умы. Будьте здравы. Пока вы тута — не свихнемся авось и мы.
Дмитрий Быков
Нянчить!
В Михайловском прошел слет «мамушек и нянюшек», посвященный 250-летию со дня рождения и 180-летию со дня смерти Арины Родионовны Яковлевой. Я увидел в этом лучший символ эпохи.
В честь Родионовны под Псков слетелись няни — опора Родины, живая соль земли. Они в Михайловском собрались на поляне — и стали опытом делиться, как могли. От плясок их дрожал смиренный палисадник, их песни над землей звенели, чуть заря… Без няни Пушкина — какой бы «Медный всадник», про сказки всякие уже не говоря? Ведь что за жизнь была: цензура, страх, наружка, то ссылка, то надзор, то школят, то гнетут… В отчаянье поэт воскликнет: «Где же кружка?!» — и Родионовна с сосудом тут как тут. Он много уплатил невозвратимой дани подругам юных лет и обществу кутил,— однако, думаю, без добродушной няни он много больше бы им дани уплатил. И я не просто так по клаве барабаню, недаром мой Пегас кусает удила: когда бы к каждому могли приставить няню — какая б лирика, какая б жизнь была!
Естественно, поэт взрослеет год за годом — но всякому ростку потребен агроном. Ведь няня добрая — не просто связь с народом, а вдумчивый пригляд за бойким шалуном. От гения б, глядишь, осталась половина, его бы погубил разврат в конце концов, когда б его сперва не нянчила Арина, а после Энгельгардт, а после Воронцов… А после Бенкендорф с добрейшим Николаем, Жуковский, Вяземский, толпа других друзей — ведь мы ж не просто так! Ведь мы ж добра желаем, как те, кого собрал Михайловский музей. Шагнул налево — кнут, шагнул направо — пряник. Голубка дряхлая на всех путях стоит. В российском обществе нельзя прожить без нянек. Особенно таким, как этот наш пиит. Мы нашу Родину уже видали разной: то завучихою с прической накладной, то грозной мачехой, чужой и безобразной, то бабкой жалкою, то матерью родной. Теперь случилось так, что после всех камланий, бесплодных поисков идеи и души,— нам видится она простой и строгой няней: про это не читай, про это не пиши… Непросто шалуну рассчитывать на ласку: здесь был либерализм, но он не проканал. Захочешь новостей — тебе расскажут сказку: по Родионовне завел любой канал! Сегодня Родина добра и таровата — ведь няня ласковей и мамы, и жены… Нет, не решеткою, не кладкой каземата — мы ватною стеной теперь окружены. Но нянька верная следит за каждым шагом. Она привязчивей кинжала и плаща. И то, что для тебя она считает благом, ты будешь принимать покорно, не ропща. Прошла пора стенать или подачки клянчить у фондов западных, как десять лет назад. В надежных мы руках. Теперь нас будут нянчить, Россию превратив в один большой детсад. Сменилась офисом убогая лачужка. Заглушит позитив тоску родных полей.
А ежели с тоски воскликнешь: «Где же кружка?!» — так в этом нет греха. Аринушка, налей!
Дмитрий Быков
Без матрешки
При реконструкции Арбата, согласно приказу московских властей, с главной пешеходной улицы Москвы исчезнут уличные художники и торговцы матрешками. Их место займут книжные киоски.
Не минет и трех августовских ночей — матрешек и графиков сгонят с Арбата. Художников жаль, но матрешек жальчей. Они нашим брендом считались когда-то. В Москву приезжая, всегда на Арбат водил иностранец свою иностранку. Они покупали у местных ребят костюм водолазный и шапку-ушанку, садились подчас погадать по руке, бросали певцу заработанный грошик… С Арбата никто не ушел налегке, но чаще всего уносили матрешек.
Мне, в общем, не нравится пеший Арбат, он с первых же дней нелегко выносим был, но братцы! Матрешек за что теребят? Они же не просто поделка, а символ! У чехов — пивко, у японцев — сумо, у Штатов — фастфуд, у француженок — ножки, но что-то глубинное, наше, само — всегда проявлялось в российской матрешке. Не зря уважало ее большинство, не зря посвящали ей лучшие строчки! В России ведь тоже хватает всего, и все это скрыто в одной оболочке. Посмотришь снаружи — Варвара-краса, и ручки, и щечки, и глазки, куда там! Но может другая пойти полоса, и вылезет что-то с большим автоматом. Подумаешь — может, хоть этот пустой, безжалостен, целостен и неизменен,— однако откроешь, и выйдет Толстой. Откроешь Толстого — покажется Ленин. Внутри открывается Разин, суров, а в нем Горбачев, узнаю его пятна… В России, товарищи, много слоев, и что там под ними — пока непонятно. Поверхности нашей гламурной не верь — под нею скрываются бездны соблазна… Но так как в России стабильность теперь и каждая личность на это согласна, и все языки прикусили свои, и верим в талантливость наших элит мы,— то, значит, сливаются наши слои, и наши матрешки теперь монолитны. Страна повсеместно ликует, опричь смешных дураков, нелюбимых в народе. Теперь нашим символом будет кирпич, железобетон или что-нибудь вроде.
Но, может, подтекст у изгнанья другой? В московском правительстве тоже не дети и думают все же не левой ногой, и меры с Кремлем согласованы эти. Причины исследовать нам не дано, и мы на такую закрытость не ропщем,— но ясно, что эти матрешки давно под лидеров наших раскрашены, в общем. А раз мы в стабильной такой полосе, то органы, знать, головами качают: ведь если в одном помещаются все, то наши правители, значит, мельчают? И так-то клевещут на правящий класс, и так уже пишут продажные души, что если преемника ищут у нас — то надо пониже, чем был предыдущий! Да это позорит российскую власть! Мы, значит, снижаем масштаб понемножку? Воистину, чтобы в матрешку попасть — ты должен, как есть, помещаться в матрешку! А тот, кто не платит подобной цены,— тот в ауте, скажет любая сивилла. Печальный, действительно, символ страны, что мир неизменно масштабом дивила. Но так как на деле все это не так, и каждый правитель все лучше и краше,— то нужно прикрыть на Арбате бардак и впредь отфильтровывать символы наши. На все навести окончательный лоск, а вместо родной бижутерии хмурой поставить, действительно, книжный киоск с надежной классической литературой.