Файл: vse_lektsii_za_1_polugodie.docx

Но больших музыкантов отличает не только это. Большинству из них свойственна огромная заинтере­сованность во всем том, что происходит в окружаю­щем их мире. Этот интерес сопровождается неустан­ным самообразованием, внутренне присущим великим людям стремлением к совершенству. Молодой Лист пишет своему другу в письме: «Вот уже 15 дней мой ум и мои пальцы работают как проклятые. Гомер, Библия, Платон, Локк, Байрон, Гюго, Ламартин, Ша- тобриан, Бетховен, Бах, Гуммель, Моцарт, Вебер — все вокруг меня. Я изучаю их, размышляю над ними, гло­таю их с увлечением... Ах! Если не сойду с ума, ты найдешь во мне опять художника».

Универсализм великих музыкантов, их стремление охватить как можно больший круг явлений в своем твор­честве — вещь весьма распространенная. Так, универ­сальностью был наделен И.С. Бах: он был исполнителем и композитором, изобретателем и мастером, сведущим в законах акустики. Конструировал инструменты, дос­конально знал технику строительства органов.

Довольно распространен среди больших музыкан­тов и литературный талант. Яркие литературные эссе и музыковедческие исследования принадлежат перу Листа, Шумана, Вагнера, Серова, в которых образ­ность изложения великолепно сочетается с тонкостью анализа художественных впечатлений. Эпистолярное наследие Чайковского, Глинки, Шопена, Берлиоза так­же говорит о проявлении у них этого вида таланта.

В мире мудрых мыслей существует афоризм, при­надлежащий немецкому философу Лихтенбергу: «Че­ловек, изучающий химию и только химию, и саму хи­мию знает плохо». С этим афоризмом перекликается высказывание немецкого дирижера Бруно Вальтера: «Только музыкант— это всего лишь полумузыкант».

Жадность к жизненным впечатлениям, стремление все увидеть, прочувствовать и понять, вскрыть то, что находится за внешней оболочкой явления. Как вели­колепно сказал об этом Б. Пастернак:

Во всем мне хочется дойти До самой сути. В работе, в поисках пути. В сердечной смуте. До сущности протекших дней. До их причины, До оснований, до корней, До сердцевины. Все время схватывая нить Судеб, событий.

Жить, думать, чувствовать, любить Свершать открытья.

Все это есть важнейшие характеристики творче­ской личности.

«Предназначение себя к карьере артиста, — говорил К.С. Станиславский, — это прежде всего раскрытие сво­его сердца для самого широкого восприятия жизни».. «В чьей душе, — говорил выдающийся итальянс­кий пианист Ф. Бузони, — жизнь не оставила следа, тот не овладеет языком искусства».

Большая эмоциональная нагруженность художни­ка жизненными впечатлениями приводит к тому, что в его сознании рождается масса художественных об­разов, которые с необходимостью требуют своего вы­ражения в красках, звуках, рифмах стиха, движениях танца. И если этого не происходит, то служитель муз становится буквально больным человеком. Вот что пи­сал Д.Д. Шостакович в письме к писательнице Мари­этте Шагинян об одном из периодов своей жизни: «В последнее время не работаю, это мучительно. У ме­ня, когда я не работаю, непрерывно болит голова, вот и сейчас болит. Это не значит, что ничего не делаю, наоборот — очень много делаю, читаю множество ру­кописей, должен давать на все ответы, но это — не то, что мне надо. Не пишу музыку».

Кризисное состояние развивалось и у многих дру­гих художников, в частности у Чайковского, Толсто­го, Левитана, Врубеля, когда они находились вне твор­ческого состояния. «Потребность писать кипит во мне и терзает меня, как мука, от которой я должен осво­бодиться», — говорил английский поэт Байрон.

Аналогичную мысль мы находим и у Ф.М. Досто­евского: «В литературном деле моем есть для меня одна торжественная сторона, моя цель и надежда — жела­ние высказаться в чем-нибудь, по возможности впол­не, прежде, чем умру».

Это желание выразиться в звуках музыки и осво­бодиться от переполняющих душу переживаний, свя­занных с неудачной любовью к ирландской актрисе Генриетте Смитсон, двигало Гектором Берлиозом, ког­да он сочинял «Фантастическую симфонию». Во вступ­лении к симфонии, имеющей программный подзаго­ловок «Эпизод из жизни артиста», рассказывается, как некий молодой музыкант, изнемогший от несчастной любви, решил отравиться опиумом. Но слишком малая доза не привела его к смерти, и в его больном сознании его чувства и воспоминания претворяются в музыкаль­ные образы. Образ возлюбленной превращается в на­вязчивую мелодию, которую герой слышит повсюду – лейт-мотив. В четвертой части «Шествие на казнь» герою снится, что он убил свою возлюбленную и его ведут на казнь. Так Берлиоз «разделался» со своей возлюбленной. Создав это произведение, композитор волшебным об­разом избавился от своих тяжелых переживаний и полностью «вылечился» от своей несчастной любви.

У Р. Вагнера мы находим свидетельство того, что только создав «Лоэнгрина», он освободил себя от не дававшего ему покоя образа. Аналогичную перепол­ненность образами мы находим у приступающего к со­чинению нового произведения П. Чайковского. Пере­полненность образами у Бетховена была столь сильна, что он, по воспоминаниям друзей и современников, метался по комнате как помешанный и выл как зверь. «И этот дикий бред преследовал мой разум много лет», — писал о подобном состоянии М. Лермонтов.

Одно из наиболее ярких описаний такого творче­ского состояния мы находим у Горького: «Нередко я чувствовал себя точно пьяным и переживал припадки многоречивости, словесного буйства от желания выго­ворить все, что тяготило и радовало меня, хотел расска­зать, чтобы «разгрузиться». Бывали моменты столь му­чительного напряжения, когда у меня, точно у истерика, стоял «ком в горле» и мне хотелось кричать...».

По воспоминаниям Л.Н. Оборина, когда он начи­нал обучаться фортепианной игре у Е.Ф. Гнесиной, он долгие часы проводил за инструментом, вдохнов­ляясь собственными импровизациями, и это были его счастливейшие часы. «Всецело захваченный своими звуковыми идеями, — пишет Л.Н. Оборин, — я, бы­вало, почти не прикасался к произведениям других авторов. Пересилить себя я не мог; мешала моя му­зыка — та, что неотступно преследовала меня, все время звучала в голове, словно бы заслоняла собой все остальное. И лишь когда «остывал» мой творческий энтузиазм, когда мне уже нечего было сказать само­му себе как композитору, я обращался к Баху и Бетховену, Шуману и Шопену, Чайковскому и Рахмани­нову».

К.С. Станиславский признавал настоящими арти­стами только тех, «которые не могли не стать ими, по­тому что иначе их сердца разорвались бы от той тол­пы воображаемых людей и действий, которую они в себе носят».

В небольшой, но очень содержательной книге Г. Когана «У врат мастерства» на основе анализа этой потребности художника «разрядиться» от перепол­няющих его образов высказывается очень глубокая мысль о том, что Ференц Лист создал новую техни­ку фортепианного изложения и исполнения, потому что не мог не воплотить своими пальцами на форте­пиано слышанные им (как реально, так и мысленно) органные, скрипичные, оркестровые, вокальные зву­чания.

Всякий человек, достигший высокого уровня раз­вития личности, ощущает острую потребность внесе­ния своего собственного вклада в общественный про­гресс и поэтому неминуемо становится творцом. Виды творчества могут быть самые разные. Это может быть художественное, научное, техническое творчество. Но в какой бы области оно ни происходило, отличитель­ной чертой этого процесса, как в свое время указал Стендаль, является «огромное удовольствие от самого процесса творчества, которое, бесспорно, относится к числу наивысших наслаждений, доступных челове­ку». Подлинного гения, по мысли Стендаля, отличает то. что он может испытывать глубокое наслаждение в самом процессе творчества и продолжает работать несмотря на все преграды.

«Если я был счастлив когда-нибудь, — пишет Ф.М. Достоевский, — то это даже не во время первых упоительных минут моего успеха, а тогда, когда еще я не читал и не показывал никому моей рукописи: в те долгие ночи, среди восторженных надежд и мечтаний и страстной любви к труду; когда я сжился с моей фан­тазией, с лицами, которых сам создал, как с родными, как будто с действительно существующими; любил их, радовался и печалился с ними, а подчас даже и плакал самыми искренними слезами над незатейливым горем моим».

Аналогичные состояния переживал П.И. Чайков­ский, создавая «Евгения Онегина»: «Я работал с нео­писуемым увлечением и наслаждением, мало заботясь о том, есть ли движение, эффекты и т. д.». И далее: «Если была когда-нибудь написана музыка с искрен­ним увлечением, с любовью к сюжету и к действую­щим лицам оного, то это музыка к «Онегину». Я таял и трепетал от невыразимого наслаждения, когда пи­сал ее».

Мы можем прийти к выводу, что основная мотива­ция творческого труда лежит не в сфере достижения результата, хотя это и важно само по себе, а в сфере непосредственного созидания, в самом процессе твор­чества. И уж, конечно, настоящего художника не вол­нуют те материальные выгоды, которые он получит за свое творение. «Искусство не предназначено для того, чтобы наживать богатство», — наставлял Р. Шуман. «Будь я проклят, если напишу роман толь­ко ради того, чтобы обедать каждый день! — воскли­цал Э. Хемингуэй. — Я начну его, когда не смогу зани­маться ничем другим и иного выбора у меня не будет».

Гете отличие истинного таланта от заурядности видел в том, что «настоящий, истинно великий талант всегда находит свое высшее счастье в осуществлении... Художников с меньшим талантом искусство, как та­ковое, не удовлетворяет; они при выполнении работы всегда думают лишь о том барыше, который им даст готовое произведение. Но при таких суетных целях и настроениях нельзя создать ничего великого».

Та радость, которую испытывает человек, творя­щий красоту, волшебным образом неотвратимо при­тягивает к себе и заставляет его работать и работать, чтобы в какие-то редкие мгновения, пройдя нередко через обескураживающие муки творчества, испытать «звездные часы» своей судьбы. Тяжелые болезни, не­благоприятные условия жизни, недоброжелательность критиков — все в эти мгновения отступает на второй план. «Если я не буду работать, то зачахну», — гово­рил о себе С. Рахманинов. «О праздник мой единствен­ный — работа. О мука добровольная моя!» — воскли­цает поэт Расул Гамзатов.

На склоне лет художник П.П. Чистяков, претерпев­ший целую серию неудач и разочарований (уход из Академии, расставание с учениками), тем не менее пишет Репину: «Счастливые мы люди, художники, — все нам не важно, свое дело любим и до самой старо­сти молоды и все ждем чего-то».

«Все в искусстве построено на труде», — говорил К.С. Станиславский. Доказательств в истории искусст­ва этому положению мы найдем очень много. Ф.И. Ша­ляпин, по свидетельству современников и близко знав­ших его людей, проводил за работой дни и ночи, ложась спать только поутру, когда город начинал уже трудовой день. «Я решительно и сурово изгнал из моего рабочего обихода тлетворное русское «авось» и полагался только на сознательное творческое усиле­ние — говорил он. — Я вообще не верю в одну спаси­тельную силу таланта, без упорной работы. Выдохнет­ся без нее самый большой талант, как заглохнет в пустыне родник, не пробивая себе дороги через пес­ки. Не помню, кто сказал: «гений — это прилежание». Явная гипербола, конечно. Куда как прилежен был Сальери, ведь вот даже музыку он разъял как труп, а «Реквием» все-таки написал не он, а Моцарт. Но в этой гиперболе есть большая правда. Я уверен, что Моцарт, казавшийся Сальери «гулякой праздным», в действи­тельности был чрезвычайно прилежен в музыке и над своим гениальным даром много работал».

Моцарт действительно никак не мог быть «гулякой праздным», написав за свою короткую 35-летнюю жизнь более 900 произведений, среди которых мы ви­дим 17 опер, 50 симфоний, 21 концерт для фортепиано с оркестром, 18 месс, ораторию, 3 кантаты, «Реквием», б концертов для скрипки, 20 сонат для фортепиано, 35 сонат для скрипки и фортепиано и еще великое мно­жество мелких произведений. Все великие музыканты всегда были и есть большие труженики. Александр Дюма, имея в виду себя, как-то обронил: «Руки, напи­савшие четыреста книг, — это руки рабочего». Пример­но то же самое могли бы сказать о себе и все великие музыканты. Жизнь Баха и Моцарта, Бетховена и Лис­та, Прокофьева и Шостаковича была заполнена непре­рывным трудом, и редкие исключения (вспомним жиз­ненный пугь Россини, написавшего свое последнее произведение задолго до своей смерти) лишь подтвер­ждают это правило. Упорный и самозабвенный труд, сопровождающийся и душевными взлетами, и муками страшного отчаяния от бессилия выразить задуман­ное, — эту радость и боль добровольно несут те, кто посвятил свою жизнь служению искусству.