Файл: Соловьев.doc

пожалеть об их житейских тягостях и немощах. Сказано, что не о хлебе

едином жив будет человек, но не сказано, что он будет жив без всякого

хлеба.

Жалость обязательна для всех, и для меня также, а потому, если ты не

хочешь быть собирательным органом моей жалости, если ты не хочешь

правильным разделением труда между нами давать мне нравственную

возможность отдаться всецело делу благочестия, я должна буду сама

приняться за дело жалости, как в древние века, когда ты, государство,

еще не называлось христианским; я сама стану заботиться, чтобы не было

голода и непомерной работы, и больных без призрения, и обиженных без

удовлетворения, и обидчиков без исправления. Но не скажут ли тогда все

люди: зачем нам государство, которое нас не

533

жалеет, когда у нас есть церковь, которая пожалела не только о душах,

но и телах наших? Христианское государство, достойное этого имени,

есть то, которое, не вмешиваясь в дела священства, в пределах своих

средств действует в царском духе Христа, жалевшего голодных и больных,

учившего темных, принудительно обуздывавшего злоупотребления (изгнание

каторжников), но милостивого в самарянам и язычникам и запретившего

своим ученикам прибегать к насилию против неверующих.

ХV111

Подобно тому как основной нравственный мотив благочестия,

определяющий наше должное отношение к абсолютному началу, организуется

в церкви, а другая нравственная основа - жалость, определяющая наше

должное отношение к ближним, организуется в государстве, так и наше

основное нравственное отношение к низшей природе (своей и внешней)

организуется объективно и собирательно в третьей общей жизненной сфере

человечества - в обществе, как союзе хозяйственном, или в земстве.

Нравственная обязанность воздержания, опирающаяся фактически на

присущее природе человеческой чувство стыда, вот истинный принцип

экономической жизни человечества и соответствующей ей общественной

организации со стороны ее собственной специальной задачи.

Экономическая задача государства, действующего по мотиву жалости,

состоит в том, чтобы принудительно обеспечить каждому известную

минимальную степень материального благосостояния как необходимое

условие для достойного человеческого существования. Этим экономический

вопрос решается правильно, но только с одной стороны - в области

отношений междучеловеческих. Но для экономической деятельности, как

такой, существенное значение имеет отношение человека к материальной

природе, и так как безусловность нравственного начала и полнота

нравственного порядка непременно требует, чтобы и это отношение было

введено в норму добра, или совершенства, то человечество должно быть

нравственно организовано не только в церковной и государственной, но и

в специально экономической области отношений. И как между церковью и

государством, так и между всеми тремя сферами собирательной

нравственной организации должно быть единство без смешения и

различение без разлучения.

Какой же вид должно принять добро в материально-

534

экономическом обществе, как таком? Само собою разумеется, что

нравственная философия может указать только образующий принцип и

окончательную цель этого общества, каким оно должно быть. Этот принцип

есть воздержание от дурной плотской безмерности, и эта цель есть

претворение материальной природы - своей и внешней - в свободную форму

человеческого духа, не ограничивающую его извне, а безусловно

восполняющую его внутреннее и наружное существование.

Что общего, однако, между такими идеями и тою экономическою

действительностью, принцип которой есть безмерное размножение

потребностей, а цель - такое же размножение вещей, удовлетворяющих

этим потребностям. Общее, конечно, есть между стыдом и бесстыдством,

между одухотворением тел и овеществлением душ, между воскресением

плоти и умерщвлением духа. Общность эта только отрицательная, но что

же из того? Фактическое отрицание нравственной нормы не упраздняет, а

только подчеркивает ее внутреннее значение.

Нет разумного основания предполагать в области экономической такое

готовое соответствие идеалу, какого мы не находим в эмпирической

действительности церкви и государства. Без сомнения, между чувством

стыда и обычными биржевыми операциями есть некоторое противоречие, не

большее, однако (а скорее меньшее), чем между благочестием в духе

Христовом и средневековою церковной политикой. Между принципом

воздержания и денежными спекуляциями есть несоответствие, но

опять-таки не большее, а скорее меньшее, чем между нравственно

правовым принципом государства и учреждением letters de cachet,

драгоннадами, или массовыми изгнаниями иноверцев. Можно, на основании

того, что бывало и бывает, видеть во всей экономической области только

поприще своекорыстия и алчности, так же как для иных все значение

церкви и религии исчерпывается иерархическим властолюбием и народным

суеверием, а другие во всем политическом мире усматривают только

тиранию правителей и тупую покорность толпы. Такие взгляды существуют,

но они выражают только или нежелание, или неспособность понимать

существенный смысл предметов. Более серьезно следующее указание.

Отказываясь от несправедливого требования идеального совершенства в

человеческих отношениях, должно, однако, для признания за ними

какого-нибудь нравственного достоинства и значения требовать от них

двух свойств: 1) чтобы предполагаемый их нормальный принцип не был им

вовсе чужд, а прояв-

535

лялся в них, хотя бы и несовершенным образом, и 2) чтобы они в своем

историческом развитии приближались к норме, или совершенствовались. Но

именно экономическая жизнь, если понимать ее как некоторую организацию

материальных отношений, совершенно не удовлетворяет этим двум

непременным требованиям. При всех возможных злоупотреблениях в области

церковной нельзя серьезно отрицать присущее церкви нравственное начало

благочестия, нельзя отрицать, например, что храмы Божии создаются

вообще этим чувством благочестия и что им же двигается большинство

людей, собирающихся для богослужения; нельзя также отрицать и того,

что в некоторых, если не во всех, отношениях церковная жизнь

улучшается и что множество прежних злоупотреблений стали уже

невозможны. Подобным же образом никакой справедливый человек не станет

отрицать в государственных учреждениях - судах, полиции, школах,

больницах и т. д. ни присущей им нравственной цели: защищать людей от

обид и бедствий и помогать их благосостоянию, ни того, что способы

достижения этой цели государством постепенно совершенствуются в смысле

большего альтруизма. Но где в области экономической хоть какое-нибудь

учреждение, в. котором объективировалась бы добродетель воздержания и

которое служило бы одухотворению материальной природы? Нравственное

начало, которое должно определять нашу материальную жизнь и

преобразовывать нашу внешнюю среду, вовсе никакой реальности в

экономической среде не имеет, а следовательно, здесь нечему и

улучшаться.

Это совершенное отчуждение экономической жизни от ее собственной

нравственной задачи, фактически несомненное, имеет, однако, с нашей

точки зрения, удовлетворительное объяснение. Нравственная- организация

человечества, принципиально определенная в христианстве, не могла

равномерно осуществляться во всех своих частях. Известная историческая

последовательность вытекла здесь из самого существа дела. На первый

план должна была выступить сначала религиозная задача, организация

благочестия в церкви - не только как дело главное и основное, но и как

дело в известном смысле самое простое, наименее обусловленное с

человеческой стороны. В самом деле, связь человека с открывшимся ему

безусловным началом не может, как высшее, определяться чем-нибудь

другим, она покоится на своем собственном основании - на том, что

дано. Вторая задача нравственной организации - задача христианского

государства - кроме

5З6

своего собственного мотива - собирательной жалости обусловлена еще

высшим, религиозным началом, освобождающим эту мирскую жалость от тех

ограничений, которые она имела в государстве языческом. Мы и видим,

что политическая задача исторического христианства, более сложная и

обусловленная, чем задача церковная, выступает после нее, так что была

эпоха в средние века, когда церковь уже приняла твердые органические

формы, государство же христианское представляло такое же состояние

видимого небытия, в каком ныне находится христианское хозяйство. Разве

кулачное право средних веков более соответствует нравственной норме

государства, нежели современные банки и биржи - нравственной норме

экономических отношений? Практическое осуществление этой последней,

естественно, выступает после всех, так как эта область есть крайний

предел для нравственного начала, и ее должная организация, т. е.

устроение нравственной связи между человеком и материальною природой,

не просто, а сугубо обусловлено по существу: во-первых, нормальным

религиозным положением человечества, устрояемым в церкви, а во вторых,

нормальными междучеловеческими, или альтруистическими, отношениями,

организуемыми в государстве. Неудивительно поэтому, что истинная

экономическая задача, к которой некоторые социалисты первой половины

ХIХ г века лишь подходили ощупью и от которой современные специалисты

также далеки, как и их противники, доселе не получила даже в

теоретическом сознании твердого и определенного выражения.

Но при этой неопределенности последней практической задачи, смена

господствующих нравственных настроений в истории христианского мира

представляет уже и теперь с достаточною ясностью три главные эпохи.

Эпоха благочестия с преобладающим стремлением к "божественному", с

равнодушием и недоверием к началу человеческому, с враждою и страхом к

началу природному.

Эта первая эпоха при всей своей крепости и продолжительности носила в

себе, однако, внутреннее семя разрушения: одностороннее исключительное

благочестие средних веков по духу противоречило той полноте

христианской истины, которая по букве признавалась абсолютною нормой.

Когда это противоречие нашло свое прямое и крайнее выражение в

бесчеловечности и безжалостности "благочестивых" религиозных

преследований, началась реакция сперва идейного гуманизма, а затем и

практической жалости и человеколюбия Это движение человеч-

537

ной нравственности, характеризующее вторую эпоху христианской истории

- с ХV до ХIХ века включительно в этом же последнем веке стало

переходить в третью эпоху, когда явились в живом сознании людей две

подготовительные истины: во-первых, что действительное осуществление

человеколюбия должно захватывать область материальной жизни, а

во-вторых, что норма материальной жизни есть воздержание - истина,

ясная для философских школ еще в древности, но для общего чувства еще

и теперь более мерцающая и брезжащая, чем светящая. Это ее мерцание,

несомненно, началось в ХIХ веке в таких явлениях, как аскетическая

мораль модного философа Шопенгауэра, успехи вегетарианства,

распространение плохо понятых, но взятых именно с аскетической стороны

индейщины и буддизма, успех "Крейцеровой сонаты", страх добрых людей,

как бы проповедь воздержания не привела к внезапному прекращению

человеческого рода, и т. п.

Экономизм и аскетизм - вот два, по-видимому, совершенно

чужеродных порядка идей и явлений, которые в начале ХIХ века были -

совершенно внешним и грубым образом - сближены в

мальтузианстве, внутренняя же, существенная их связь заключается в