Файл: Соловьев.doc

чало? Может ли эта

обязанность быть реально одинаковою при своей и при чужой

обиде? Допускать обиду против себя самого - значит жертвовать

собою, и это есть подвиг самопожертвования; допускать обиду

других - значит жертвовать другими, и это уже никак не может

называться самопожертвованием. Нравственная обязанность к

другим, психологически основанная на жалости, не должна

практически давать права одним насильникам и злодеям. Мирные

и слабые люди также имеют право на нашу деятельную жалость,

или помощь. И так как мы в качестве единичного человека не

можем постоянно и достаточно помогать всем обиженным, то

обязаны это делать в качестве человека собирательного, т. е.

чрез государство. Политическая организация есть благо

природно-человеческое, столь же необходимое для нашей жизни,

как и наш физический организм. Христианство, давая нам высшее

благо, духовное, не отнимает у нас низших, природных благ и

не выдергивает из-под наших ног той лестницы, по которой мы

идем.

Разве с появлением христианства, с возвещением Царства

Божия исчезло для нас царство животное, растительное,

минеральное? Если они не упразднены, то почему же

должно быть упразднено воплощенное в политической организации

царство природно-человеческое, которое в исто-

рическом процессе есть такая же необходимость, как те - в

космическом? Мы не можем перестать быть животными, а должны

будто бы перестать быть гражданами! Можно ли

придумать более вопиющую нелепость? Из того, что цель

пришествия Христа на землю на

могла состоять в создании царства от мира сего, или

государства, давно уже созданного, неужели следует Его

отрицательное отношение к государству? Из того, что евангелие

не касается внешних способов ограждения человечества от

грубо-разрушительного действия злых сил,

можно было бы что-нибудь заключать только в том случае, если

бы евангелие явилось до основания государства, в обществе

беззаконном, бессудном и безвластном. Но зачем же было снова

давать в Евангелии те гражданственно юридические уставы

общежития, которые за много веков раньше были уже даны в

Пятикнижии? Христос, если не

хотел их отвергнуть, мог только подтвердить их, что Он и

сделал: "Ни одна йота и черта из закона не прейдет... Я пришел

не разрушить закон, а исполнить)

Но благодать и истина, явившиеся в Христе, упразднили

будто бы закон. Когда же, однако, это случилось, когда именно?

Тогда ли, когда Иуда предал своего учителя, тогда ли, когда

Ананий и Сапфира обманули апосто-

519

лов, /24/ тогда ли, когда диакон Николай под предлогом братства завел

половую распущенность /25/ или когда коринфский христианин предался

кровосмешению /26/ Или тогда, когда Дух писал через пророка новозаветного

церквам в лице их предстоятелей - одному так: "Знаю твои дела, что

имеешь имя, будто жив, а в самом деле - мертв" (Откров. П1 1), а

другому так: "Знаю твои дела, что ни холоден ты, ни горяч. О, если бы

ты был или холоден, или горяч! Но так как ты тепловат, и ни горяч, ни

холоден, изблюю тебя из уст Моих"

(15, 16). А если благодать и истина от первого своего явления и

доныне не овладели ни всем, ни даже большею частью христианского

человечества, то спрашивается: каким образом и в ком упразднился

закон? Мог ли упраздниться закон благодатию в тех, кто не вмещает

ни благодати, ни закона? Не ясно ли, что для них, то есть для

большинства человечества, закон до исполнения своего, по слову

Христову, должен оставаться в собственной своей силе, именно как

внешний предел их свободы? А чтобы быть действительно таким

пределом, закон должен иметь за собою достаточную принудительную

власть, то есть должен воплощаться в. государственной организации с

ее судами, полицией, войсками. И поскольку христианство не

упразднило закона, оно не могло упразднить и государства. Но из

этого разумного и необходимого факта - не упразднения государства,

как внешней силы, вовсе не следует, чтобы внутреннее отношение

людей к этой силе, а чрез это и самый характер ее деятельности - в

общем и в частностях - остался безо всякой перемены. Химическое

вещество не упразднено в телах растительных и животных, но получило

в них новые особенности, и не напрасно существует целая наука

"Органической химии). Подобное же есть основание и для

христианской политики. Христианское государство, если только оно

не остается пустым именем, должно иметь определенные отличия от

государства языческого, хотя оба они, как государства, имеют

одинаковую основу и общую задачу.

Х111

Выедет крестьянин в поле землю пахать, наскочит

на него половец, самого убьет, коня угонит; придут потом на село

половцы толпою, всех крестьян перебьют, дома сожгут, жен уведут в

полон, а князья в это время своими усобицами занимаются". Жалость

к этим крестьянам,

520

чтобы не ограничиваться одними чувствительными сло-

вами, должна была естественно перейти в организацию крепкой и

единой государственной власти, достаточной для защиты крестьян

от княжеских усобиц и половецких набегов.

Когда в другой стране величайший ее поэт восклицал с

глубокою скорбью, которую он показал не на одних только словах:

Ahi serva italia dei dilor' ostello, Neva senza

nocchiero in gran tempasta!

- та же самая жалость прямо побуждала его призывать из-за

Альп. верховного носителя государственной власти, установителя

общественного порядка, сильного защитника от непрерывных и

нестерпимых мелких насилий: и эта сказавшаяся в стольких местах

"Божественной комедии" жалость к действительным бедствиям

Италии, и это обращение к полновластному государству, как

необходимому средству спасения, приняли у Данта форму

отчетливого, продуманного убеждения в книге (О Монархии".

Бедствия безгосударственной или слабогосударственной

жизни, вызывавшие жалость Владимира Мономаха или Данта,

упраздняются или ограничиваются только крепким государством и с

его-исчезновением возникли бы непременно опять. Чисто

нравственные побуждения, внутренне удерживающие людей от

взаимного истребления, бывшие явно недостаточными в ХН и Х1I

веке, хотя, может быть, развились и усилились в настоящее время

(вопрос спорный), но чтобы они стали теперь вполне достаточными

сами по себе - об этом смешно и говорить, и если жители

итальянских городов не проявляют свою партийную вражду в

ежеминутной резне, то слишком ясно, что этим они обязаны только

принудительному строю государства с его войском и полицией. Что

касается до России, то, не говоря о княжеских усобицах и о

кулачных "народоправствах", те дикие инородческие элементы,

которые московское царство и всероссийская империя с таким

трудом и постепенностью оттесняли все далее и далее к пределам

страны, без сомнения, более покорились, чем

переродились, и, если бы на закавказской, туркестанской и

сибирской границах штык и пика - избави Боже -

исчезли или ослабели, всякому моралисту пришлось бы

_____________

* Италия - раба, пристанище страданий,

** Корабль без кормчего среди великих бурь. /28/

521

сразу понять истинную сущность этих превосходных учреждений. *

Как церковь есть собирательно-организованное благочестие, гак

государство есть собирательно-организованная жалость. Поэтому

утверждать, что христианская религия по существу отрицает государство,

значит утверждать, что эта религия по существу отрицает жалость. На

самом же деле евангелие не только настаивает на

нравственно-обязательном значении жалости, или человеколюбия, но

решительно подтверждает и тот уже в Ветхом завете высказанный взгляд,

что без человеколюбия не может быть и истинного благочестия: ("Милости

хочу, а не жертвы". /29/

Если же признавать жалость в принципе, то уже логически необходимо

допускать и ту историческую организацию общественных сил и дел,

которая выводит жалость из состояния бессильного, или

тесно-ограниченного, чувства, дает ей действительность, широкое

применение и развитие. Если я стою на точке зрения жалости, то я не

могу отрицать то учреждение, благодаря которому можно на деле жалеть,

т. е. давать помощь и защиту вместо десятков и самое большое сотен

единиц - десяткам и сотням миллионов людей. Определение государства

(со стороны его нравственного смысла) как организованной жалости может

отрицаться только по недоразумению. Некоторые из таких недоразумений

нам нужно рассмотреть прежде, чем перейти к понятию христианского

государства.

Х1V

Указывают на суровый и нередко жестокий характер государства, очевидно

противоречащий его определению как организованной жалости. При этом не

различают суровости необходимой и целесообразной от бесполезной и

произвольной жестокости. Между тем первая не противоречит жалости, а

вторая, как злоупотребление, противо-

______________

*Моему отцу еще удалось в детстве

слышать воспоминания очевидцев о том, как вооруженные толпы инородцев

на Волге открыто разбойничали, уводили русских путешественников целыми

семьями в плен и всячески мучили. На Волге в настоящее время этого уже

не бывает, но на Амуре, как известно, случается и теперь, значит.

постоянная военная миссия государства у нас еще не закончилась. и если

бы добродетельный центурион Корнелий жил в наши дни в России, то

никакой нравственный мотив не мог бы ему препятствовать быть казачьим

сотником в Уссурийском крае.

522

речит смыслу самого государства и следовательно ни та, ни другая

ничего не говорят против определения государства (разумеется,

нормального) как организованной жалости. Мнимое противоречие здесь

основано на такой же поверхностной видимости, как если бы кто-нибудь

указывал на бессмысленную жестокость неудачной хирургической операции,

а также, кстати, на страдания больного даже при удачной операции, как

на очевидное противоречие с понятием хирургии, в смысле

благодетельного искусства, помогающего людям в известных телесных

страданиях, Слишком очевидно, что такие представители государственной

власти, как, напр., Иван IV, так же мало свидетельствуют против

человеколюбивой основы государства, как дурные хирурги против

благотворности самой хирургии. Я сознаю, что образованный читатель

имеет право чувствовать себя оскорбленным при напоминании ему такой

азбуки, но если он знаком с новейшими течениями мысли в России, то он

не сочтет меня виновником этого оскорблении.

Но государство даже и в самых нормальных своих проявлениях неизбежно

бывает безжалостно. Жалея мирных людей, которых оно защищает от хищных

насильников, оно с этими должно поступать безжалостно. Такая

односторонняя жалость не соответствует нравственному идеалу. Это

бесспорно, но опять-таки не говорит ничего против нашего определения

государства, ибо, во-первых, жалость, хотя бы односторонняя, есть

все-таки жалость, а не что-нибудь другое; а во-вторых, государство,

даже нормальное, никак не есть выражение достигнутого нравственного

идеала, а только одна из главных организаций, необходимых для

достижения этого идеала. Достигнутое идеальное состояние человечества,

или Царство Божие как осуществленное, очевидно, несовместимо с

государством, но оно несовместимо и с жалостью. Когда все снова будет

"добро зело", тогда кого же можно будет жалеть? А пока есть кого

жалеть, есть кого и защищать, и нравственная потребность в

целесообразно и широко организованной системе такой защиты, т. е.

нравственное значение государства, остается в силе. А безжалостность

государства к тем, от кого или против кого приходится защищать мирное