Файл: Соловьев.doc

деле и здесь, поскольку участие происходит только из жалости, оно

вовсе не относится к дурной причине огорчения, нисколько не

предполагает ее одобренья а, следовательно, остается невинным и

хорошим.->

155

страданиях преступника, конечно, не есть одобрение или оправдание

преступлений. Напротив, чем большую жалость возбуждают во мне

прискорбные последствия чьих-нибудь грехов, тем сильнее мое осуждение

этих грехов.

Участие в чужом удовольствии всегда может быть своекорыстно;

даже, например, в случае старика, разделяющего веселость ребенка,

альтруистический характер такого чувства остается сомнительным; этому

старику во всяком случае приятно оживлять память собственного

беззаботного детства. Напротив, всякое серьезное чувство сожаления о

чужом страдании, нравственном или физическом, тяжело для испытывающего

это чувство и, следовательно, противно его эгоизму, что видно уже из

того, что искренняя скорбь о других смущает нашу личную радость,

омрачает наше веселье, т. е. оказывается несовместимою с состоянием

эгоистической удовлетворенности. Итак, действительное сострадание, или

жалость, не может иметь своекорыстных мотивов, и есть чувство

чисто-альтруистическое, в противоположность со-радованию, или

со-наслаждению, которое есть чувство смешанного и неопределенного (в

нравственном смысле) характера.

III

Есть еще другая причина, по которой участие в чужих радостях или

удовольствиях не может само по себе иметь того основного значения для

этики, какое принадлежит чувству жалости, или сострадания. В основу

нравственности по требованию разума можно полагать только такие

чувства, которые каждый раз содержат в себе побуждения к определенному

действию, из обобщения которых образуется затем определенное

нравственное правило или принцип. Но удовольствие или радость есть

конец действия, в нем достигнута цель деятельности, и участие в чужом

удовольствии, как и ощущение своего собственного, не заключает в себе

никакого побуждения и основания к дальнейшему действию. Напротив,

жалость прямо побуждает нас к действию с целью избавить другое

существо от страдания или помочь ему. Такое действие может быть чисто

внутренним, например, когда жалость к врагу удерживает меня от

_________

->Если же, сожалея о промахнувшемся убийце, я оплакиваю и самый промах,

то безнравственна здесь не моя жалость к злодею, а, напротив, моя

безжалостность к его жертве. Вообще, когда несколько лиц оказываются

солидарными между собою в каком-нибудь злодеянии, то нравственное

осуждение относится не к факту их солидарности, а только к ее дурному

предмету.

156

нанесения ему обиды или вреда, но и это во всяком случае есть

действие, а не пассивное состояние, как радость или удовольствие.

Разумеется, я могу находить внутреннее удовлетворение в том, что не

обидел ближнего, но лишь после того, как акт воли совершился. Точно

так же, когда дело идет о положительной помощи страдающему или

нуждающемуся ближнему, удовольствие или радость (доставляемая этим как

ему, так и самому помогающему) есть лишь окончательное следствие и

завершение альтруистического поступка, а не основание, из которого он

вытекает. В самом деле, если я вижу страдающее существо, нуждающееся в

моей помощи, или узнаю о нем, то одно из двух: или это чужое страдание

отзывается во мне также более или менее сильным страданием, я

испытываю жалость, и в таком случае это чувство есть прямое и

достаточное основание, побуждающее меня к деятельной помощи; или же, в

противном случае, если чужое страдание не вызывает во мне жалости или

вызывает в степени, недостаточной для побуждения к действию, тем более

будет недостаточно представление об удовольствии, которое произошло бы

из моего действия. Ясно, что отвлеченная и условная мысль о будущем

душевном состоянии никак не может действовать сильнее

непосредственного созерцания или конкретного представления настоящих

физических и душевных состояний, требующих прямого воздействия.

Следовательно, во всяком альтруистическом поступке действительное его

основание, или производящая причина (causa efficient), есть восприятие

или представление чужого страдания, существующего в настоящем, а не

мысль о том удовольствии, которое могло бы произойти в будущем

вследствие оказанного благодеяния. Конечно, когда кто-нибудь в силу

жалости решился помочь страдающему существу, то он может (буде есть на

то время) представить себе, особенно по воспоминанию прежних опытов, и

ту радость, которую он этим доставит как тому существу, так и самому

себе, но принимать эту сопровождающую или привходящую мысль за

действительное основание решения было бы противно и логике, и

психологическому опыту.

Итак, если, с одной стороны, участие в настоящих удовольствиях

и радостях других существ, как в состояниях достигнутого

удовлетворения, по самому понятию не может заключать в себе основания

и правила действий, а с другой стороны, условное представление будущих

удовольствий, как предполагаемых следствий устраненного страдания,

может быть только косвенным и второстепенным дополнением

действительного чувства сострадания, или жалости,

157

побуждающего к деятельному добру, то, следовательно, за одним этим

чувством и остается значение настоящего основания альтруистических

поступков.

Кто жалеет о чужих страданиях, тот, конечно, принимает участие

и в чужих радостях и удовольствиях, когда они невинны и безвредны. Но

это естественное следствие нравственного отношения к другим нельзя

принимать за основание нравственности. Истинно добрым можно признать

только то, что само по себе хорошо и потому во всех случаях сохраняет

свой добрый характер, никогда не становясь злом; поэтому подлинным

основанием нравственности (как добра) в той или другой области

отношений может быть только такое данное, из которого выводится общее

и безусловное правило для этих отношений. Такова именно жалость по

отношению к нам подобным; ибо жалеть все страждущие существа есть

свойство одобрительное безусловно и во всех случаях, так что оно может

быть возведено в правило, не требующее никаких ограничений, тогда как

участие в чужих радостях и удовольствиях может быть одобряемо лишь

условно и с ограничениями, да и в тех случаях, когда одобряется, не

заключает в себе, как мы видели, никакого правила действий.

IV

Тот факт, что отдельное существо может чувствовать как бы за пределами

своей индивидуальности, болезненно отзываясь на чужое страдание, т. е.

ощущая его как свое собственное, этот несомненный и столь

распространенный факт может казаться на иной взгляд чем-то загадочным

и таинственным. Именно таким признает его тот философ, который в

сострадании полагает единственную основу всей нравственности.

"Как возможно, спрашивает он, чтобы страдание, которое не есть

мое, поражает не меня, сделалось, однако, столь же непосредственно,

как в других случаях только мое собственное, мотивом для меня и

побуждало бы меня к действию?" - "Это предполагает, говорит он далее,

что я с другим в некоторой мере отождествился и что, следовательно,

граница между я и не-я на этот раз снята: только тогда положение

другого, его потребность, его нужда, его страдание непосредственно (?!)

становятся моими; тогда я уже более не вижу его таким, каким он

все-таки дается мне в эмпирическом представлении - как нечто мне

чуждое, для меня безразличное (?!), совершенно (?!) от меня отдельное;

но здесь, напротив (т. е. при сострадании),

158

в нем (этом чужом существе) страдаю и я, несмотря на то, что его кожа

не покрывает моих нервов. Только чрез такое отождествление может его

страдание, его нужда стать мотивом для меня, каковым помимо этого

может быть только мое собственное страдание. Это явление в высшей

степени таинственно, это настоящее таинство этики, ибо это есть нечто

такое, о чем разум не может дать прямого отчета (?!), и основания

этого явления не могут быть найдены путем опыта. И между тем это есть

нечто повседневное. Каждый испытал это на себе и видел в других. Это

таинство совершается каждый день на наших глазах в частных случаях,

каждый раз, когда по непосредственному влечению, без дальних

рассуждений человек помогает другому и защищает его, подвергая иногда

очевидной опасности свою жизнь ради человека, которого он видел в

первый раз, и не думая при этом ничего, кроме того именно, что он

видит великую нужду и опасность другого; обнаруживается это таинство и

в широких размерах, когда целый народ жертвует своим достоянием и

кровью для защиты или освобождения другого угнетенного народа. И

всегда необходимым условием для того, чтобы подобные действия

заслуживали безусловного нравственного одобрения, является именно

присутствие этого таинственного акта сострадания, или внутреннего

отождествления себя с другим безо всяких иных мотивов".*

Это рассуждение о таинственном характере сострадания

отличается более литературным красноречием, нежели философскою

правдивостью. Таинственность здесь не заключается в самом факте, а

происходит из неверного его описания, в котором крайние термины

выставляются с непомерно преувеличенною яркостью и резкостью, а

действительные переходы и отношения между ними совершенно

скрадываются, как будто бы их вовсе не было. В своей области

Шопенгауэр так же злоупотребляет риторическим приемом контраста, или

антитезы, как Виктор Гюго - в своей /2/. Дело представляется так, будто

данное существо, безусловно отдельное от другого, вдруг

непосредственно с ним отождествляется в чувстве сострадания. Это было

бы, конечно, таинственно в высшей степени. Но в действительности ни

той совершенной отдельности, ни того непосредственного отождествления,

о которых говорит Шопенгауэр, вовсе не существует. Чтобы понять

какое-нибудь отношение, нужно взять его сначала в простейшем и

первичном

________

* Schopenhauer Dir beiden Grundprobleme der Ethik, 2 изд.

Лейпциг, 1860. Стр. 230.

159

его проявлении. Таков материнский инстинкт у животных. Когда собака

защищает своих щенят или страдает при их гибели - где тут вся эта

таинственность, о которой говорит Шопенгауэр? Представляют ли эти

детеныши для их родительницы "нечто чуждое, безразличное, совершенно

отдельное" ? /3/ Ведь между ею и ими существовала изначала прямая,

реальная связь, физическая и органическая, независимо от всякой

метафизики ясная и несомненная для самого простого эмпирического

взгляда. Эти существа были в продолжение известного времени только

реальною частью ее собственного тела, ее и их нервы действительно

покрывала одна общая кожа, и самое начало их существования было лишь

изменение в ее собственном организме, сразу болезненно отразившееся и

в ее ощущении *. Эта реальная, органическая связь при рождении

ослабляется, так сказать, растягивается, однако не разрывается совсем

и не заменяется "совершенною отдельностью". Поэтому участие матери в

страданиях ее детенышей в сущности есть такой же естественный факт,

как то, что мы болезненно ощущаем свой порезанный палец или вывихнутую

ногу, в известном смысле и это, конечно, таинственно, но не в том,

который имеет в виду философ сострадания. Между тем и все прочие,

более сложные проявления этого чувства имеют такое же основание. Все

существующее вообще, а в особенности все живые существа связаны между

собою совместностью бытия и единством происхождения, все суть части и

порождения одной общей матери - природы, нигде и ни в чем нет той

"совершенной отдельности, о которой говорит философ. Естественная,

органическая связь всех существ, как частей одного целого, есть данное