Файл: Соловьев.doc

как эгоизм каждого и антагонизм всех, вызывает противодействие той же

целости человека, выражающейся здесь как внутренняя солидарность извне

разрозненных особей, психически ощущаемая в чувстве жалости.

IХ

Центробежная и противоцелостная сила природы, стремящаяся разорвать

единство человека и в его психофизической, и в его социальной жизни,

действует в том же смысле и против связи, соединяющей его с абсолютным

началом его бытия. Как существует в человеке естественный материализм

- стремление рабски, с пресмыкающимся наслаждением отдаться слепым

силам животности, как существует в нем естественный эгоизм -

стремление внутренне обособиться от всего другого и все свое поставить

безотносительно выше всего чужого, так существует в нем и естественный

атеизм (разумею практический, так как теоретический иногда имеет чисто

мозговой характер и есть лишь заблуждение ума, невинное в нравственном

смысле) - практический атеизм, или гордое стремление отрешиться от

абсолютного совершенства, поставить себя как безусловно независимое

начало своей жизни. Этот самый принципиальный и важный вид

центробежной силы (ибо здесь происходит отделение от абсолютного

центра вселенной), отнимающий у человека не только возмож-

232

ность, но и желание всецелостного бытия (так как человек может

становиться всем лишь чрез внутреннее свое соединение с тем, что по

существу есть все), вызывает могущественное противодействие нашей

сокровенной целости, выражающееся здесь в религиозном чувстве

благочестия, которое дает нам прямое и неустранимое свидетельство о

нашей частной и общей зависимости от высшего начала в тех или других

его проявлениях, начиная с наших собственных родителей и кончая

всемирным Провидением Отца Небесного. Исключительной важности этого

отношения (религиозно-нравственного) соответствует и то особое

видоизменение, которое испытывает сознание недолжного, когда оно

вызвано нарушением именно религиозной обязанности: тут уже говорится

не "стыдно" и не "совестно", а "страшно". Здесь духовное существо

человека реагирует с особою сосредоточенностью и напряженностью в том

чувстве "страха Божия", доходящего при совершившемся, хотя бы

невольно, нарушении высшей воли до панического ужаса (horror

sacrilegii) /4/, который был так хорошо известен древним.

Horror sacrilegii (в смысле древних) проходит с духовным

возрастанием человека, но страх Божий остается как необходимая

отрицательная сторона благочестия - как "религиозный стыд". Иметь

страх Божий, или быть богобоязненным, не значит, конечно, пугаться

Божества, а значит бояться своего противоречия Божеству, или недолжного

отношения к Нему, это есть чувство действительного несоответствия

нашего абсолютному Добру, или совершенству, как в положительном

чувстве благоговения-, или благочестия, человек утверждает свою

должную или подобающую связь с высшим началом - именно стремление

участвовать в его совершенстве, сохраняя и реализируя целость своего

существа.

Х

Поняв коренящийся в половой области стыд как проявление здесь целости

человеческого существа, мы не будем удивляться переливам этого чувства

в другие нравственные сферы.

Вообще необходимо различать внутреннее существо нравственности

от ее формального принципа, или нравственного закона, и от ее реальных

проявлений. Существо нравственности само по себе одно - это целость

человека, заложенная в его природе, как пребывающая норма, и

осуществляемая в жизни и истории чрез борьбу с центробежными и

дробящими силами бытия, как нравственное дела-

233

ние. Так же един сам по себе и формальный принцип или закон этого

делания в своем чисто рациональном выражении, как долженствование: ты

должен соблюдать во всем норму человеческого бытия, охранять целость

человеческого существа - или отрицательно: ты не должен допускать

ничего противоречащего этой норме, никакого нарушения этой целости. Но

единое существо нравственности и единый закон ее видоизменяются в

своих проявлениях сообразно тем действительным, фактическим

отношениям, в которые вступает человек в жизни. Этих отношений

неопределенное множество, но логическая необходимость и факты опыта

одинаково заставляют нас, как мы знаем, различать три главные области

всех подлежащих нравственной оценке отношений, смотря по тому, связаны

ли они с низшим миром, с миром подобных нам существ, или с высшим.

Корни всякой действительности скрываются в земной тьме, и

нравственность не принадлежит к тому царству, где деревья растут

корнями вверх. И ее корни скрываются в низшей сфере - вся она

вырастает из чувства стыда. Здесь и внутренняя сущность, и реальное

проявление, и формальный принцип, или закон нравственного порядка,

содержатся в слитности, как растение в зерне, и различаются только

рефлексией ума. Нераздельно в чувстве стыда ощущается и само

нравственное существо человека, отстаивающее свою целость, и особый

вид ее в данном отношении (генитальное целомудрие), и нравственный

императив, запрещающий нам уступать могучим покушениям на нее со

стороны низшей природы и укоряющий нас за уступки уже сделанные. Эти

повеления и эти укоры стыда не имеют только отрицательно-охранительный

смысл. В них есть положительная цель. Мы должны охранять свою

внутреннюю потенциальную целость для того, чтобы иметь возможность

осуществить ее и в действительности, действительно создать целого

человека лучшим и более прочным способом, чем тот, который предлагает

нам природа. "Не то, не то!" - говорит чувство стыда, обещая таким

образом "то" настоящее и должное, для чего стоит отказаться от

плотского пути. Этот путь, осуждаемый стыдом, есть путь раздробления

психофизического - не духовного только, но и телесного, и такому

раздроблению целость человека противополагается тоже не как духовная

только, а и телесная - психофизическая.

Но осуществление такой полной целости, дли которой целомудрие

есть только начало, требует полноты условий, обнимающих всю жизнь

человека. Это осуществление -осложняется и задерживается, но не

устраняется совершив-

234

шимся размножением человека, разделением его единого существа на

множество особей. Благодаря этому новому условию, создающему

человека-общество, пребывающая целость его существа проявляется уже не

в одном целомудрии, охраняющем его от природного дробления, но еще в

социальной солидарности, восстановляющей чрез чувство жалости

нравственное единство уже раздробленного физически человека. Здесь уже

яснее выступает различие нравственных элементов, слитых в первичном

чувстве стыда. Чувство жалости выражает внутреннюю солидарность живых

существ, однако не тождественно с нею, сохраняя свою психологическую

отчетливость по сравнению с безотчетным стыдом. И формально

нравственный элемент стыда, слитый там со своею психофизическою

основой, здесь выделяется в виде того более тонкого и отвлеченного

чувства, которое называется совестью (в тесном смысле

слова).Видоизменению плотского инстинкта в эгоизм соответствует

видоизменение стыда в совесть. Но первичное, коренное значение стыда

обнаруживается и здесь, ибо, как было указано, можно вместо "мне

совестно" говорить "мне стыдно" и в тех случаях, когда дело идет о

поступках чисто эгоистических, не имеющих никакого отношения к половой

сфере. Нравственность одна, и ее полное проявление в стыде, реагируя

против дела плоти, тем самым (implicite) реагирует против дурных

последствий этого дела, между прочим, и против эгоизма размножившегося

человека. Но особая, определенная нравственная реакция против этого

нового зла психологически выражается как жалость, а в

формально-нравственном своем выражении есть совесть - этот "социальный

стыд".

Но ни нравственная чистота охраняемого стыдом целомудрия, ни

нравственная полнота солидарности, заставляющей наше сердце одинаково

жалеть все живые существа, не дают еще нам достаточно силы, чтобы

осуществить в действительности то, что требуется целомудренною любовью

и всеобъемлющею жалостью. И, однако, совесть ясно говорит нам: "Ты

должен, значит, ты можешь".

Человек стыдится плотского пути, потому что это есть путь

раздробления, рассеяния жизненной силы, и затем - смерть и тление. Если

он действительно этого стыдится, чувствует это как недолжное, то,

значит, он должен идти противоположным путем целости и сосредоточения

к бессмертию и нетлению. Если, далее, он действительно жалеет всех себе

подобных, то цель этого пути - добыть бессмертие и нетление для всех.

Совесть говорит ему, что он это должен, значит, может.

235

А вместе с тем очевидность говорит, что такая задача - создать

бессмертие и нетленную жизнь для всех - выше человека. Но разве он

отделен какою-нибудь непроницаемою стеною от того, что выше его? Ведь

скрытое нормальное существо человека так же ясно реагирует в

религиозном чувстве на немощь человеческую, как в стыде оно реагирует

на плотские влечения, а в жалости - на эгоизм. И та же совесть, приняв

новый вид страха Божия, говорит ему: все твое долженствование и все

твое могущество - в Боге; ты должен, значит, можешь всецело отдаться

ему и чрез Него дать действительное совершение своей целости -

насытить до конца и целомудренную любовь и жалость свою, добыть для

себя и для всех бессмертную и нетленную жизнь. Твоя немощь есть в

сущности такая же аномалия, какую ты сам видишь в бесстыдстве и

безжалостности; эта аномалия происходит от твоего разобщения с

безусловным началом всего должного и всего могучего, и чрез

воссоединение с Ним ты должен и можешь исправить эту аномалию*.

То высшее начало, с которым связывает нас религиозное чувство, не

есть только идеальное совершенство. Совершенство в идее доступно и

самому человеку. Но человек бессилен дать своему совершенству

действительность, сделать свое добро настоящим благом. Здесь

глубочайшее основание зависимости его от того, в ком абсолютное

совершенство дано как вечная действительность и кто есть нераздельное

и неизменное тождество Добра, Блага и Блаженства. Соединяясь с ним

чистотою и полнотою своих добрых стремлений, мы, в меру их, получаем и

мощь исполнения, силу превращения в действительность потенциальной

целости нашего всечеловеческого существа.

Вот почему нам так стыдно или совестно от каждого дурного

поступка, хотя бы мысленного. Неотвлеченный какой-нибудь принцип или

произвольное какое-нибудь правило здесь нарушается. А сделан ложный

шаг, произошла задержка для нас и для других на едином верном пути к

единой достойной и дорогой цели - восстановлению бессмертной и

нетленной жизни для всех.

И стыд, и совесть, и страх Божий суть только отрицательные

выражения для необходимых условий столько же реального, сколько и

высокого, богочеловеческого дела.

_________

* В церковной молитве немощи человеческие ставятся в один ряд с

грехами и беззакониями: "Господи, очисти грехи наши; Владыко, прости

беззакония наши; Святый, посети и исцели немощи наши. Немощи эти

особенно противополагаются здесь именно святости.

236

ХI

Итак, нравственное добро по самому существу своему есть способ

действительного достижения настоящего блага, или блаженства, т. е.

такого, которое может дать человеку устойчивое и окончательное

удовлетворение. Благо (и блаженство) в этом смысле есть только другая

сторона добра, или другая точка зрения на него, между этими двумя

понятиями такая же внутренняя связь и такая же невозможность

противоречия, как между причиной и следствием, целью и средством и т.