Файл: Соловьев.doc

всего этого. Какое бы предметное определение ни поставила пред собою

самосознающая личность, она не останавливается на нем, она знает, что

это ею же поставлено, знает, что это ее создание не стоит ее, и потому

оставляет его: все пусто. Но если в мире предметном все отринуто,

ничто не признано достойным существования, то остается все-таки самая

эта духовная сила отрицании в человеке, и весьма замечательно, что

буддизм признает эту силу не в форме уединенной личности, а в форме

лично-общественной, в виде так называемых Триратна /6/ т. е. "трех

драгоценностей" или "трех сокровищ", веру в которые должен

исповедовать всякий буддист: "Признаю Будду, признаю учение или закон

(Дарма), признаю общину учеников (Самга)". Таким образом, даже в

сознании своей отрицательной бесконечности личность человеческая не

может сохранить свою отдельность и обособленность, а посредством

общего учения неудержимо переходит в общественную организацию.

Все обман, кроме трех вещей, достойных признания: 1) духовно

пробудившегося человека 2) слова пробуждения и 3) братства

пробужденных - вот подлинная сущность буддизма, доселе питающего

миллионы душ в дальней Азии *. Это есть первая сохранившаяся ступень

человеческого универсализма, поднимающаяся над исключительным

национально-политическим строем религии и общественности.

______________

* Заметим, кстати, что с легкой руки тенденциозного Шопенгауэра

число буддистов обыкновенно преувеличивается свыше всякой меры:

говорят о 400, о 600 и даже 700 миллионах последователей этой религии.

Эти цифры были бы правдоподобны, если бы весь Китай и Япония были

населены буддистами. а самом деле учение Будды в различных его

видоизменениях есть религия народных масс только: на о. Цейлоне, в

Индокитае, Непале, Тибете, Монголии и у наших бурятов и калмыков, что

по самому высокому счету составит 75 или 80 миллионов душ. В Китайской

же империи и Японии это есть только одно из допущенных учений, к

которому образованные люди более или менее тесно примыкают, не

отказываясь от своего национального культа, как у нас, напр., при

Александре 1 многие православные посещали франкмасонские ложи.

309

Рожденный в стране каст, буддизм нисколько не отрицал кастовой

организации общества, вовсе не стремился к ее разрушению; его

последователи просто перестали верить в принцип этого строя, в

безусловное наследственное неравенство общественных классов; возникший

среди резко обособленной народности, он не отрицал этой народности, а

только перевел сознание людей в область других, всеобщих и сверх

народных понятий, вследствие чего отвергнутая под конец в Индии

индийская религия, теоретически подготовленная индийскою философией,

могла укорениться среди многих различных народов другой расы и другого

исторического воспитания.

Сознание отрицательной бесконечности человеческого духа являлось

отдельным философским умам раньше буддизма*, но в нем впервые получило

силу исторического воплощения в жизни собирательной. Благодаря своему

нравственно-практическому универсализму, исходившему не из одного ума,

а еще более из сердца, Шакьямуни - Будда создал в человечестве

небывалую до него форму общежития - братство нищенствующих монахов из

всякой касты и всякой народности - "слушателей" (шраваки) истинного

учения, последователей совершенного пути. Здесь впервые достоинство

лично сти и отношение между нею и обществом определялось окончательно

не фактом наследственной принадлежности к такому-то роду или к

такой-то национально-политической организации, а внутренним актом

избрания известного духовного идеала. Теоретические мысли первого

подлинного Будды и бытовые условия его монашеского братства

подвергались множеству исторических

____________

*Относительно древности индийской

философии долго существовали фантастические представления, начинающие

исчезать перед более строгим научным исследованием. Большую часть

своего школьно-философского богатства индусы приобрели в поздние

времена частию под прямым воздействием греков после Александра

Македонского, частию еще позднее с помощью арабов - проводников

Аристотеля на Восток не менее, чем на Запад Но, с другой стороны, не

говоря уже об арабах - несомненно, что греки, при первом своем

знакомстве с Индией, уже нашли там своеобразную туземную философию

"голых мудрствователей" (гимнософисты) как. явление типичное и

древнее, традиционное. По внешним признакам эти индийские адамиты не

могут быть отождествлены с последователями буддизма, но всем

вероятием, зато были представители аскетической мистики - Иоги,

существовавшей ранее Будды: Еще древнее был наитеиам Упаиишад.

Ближайшим же предтечей Шакьямуни не без основания считают творца

системы спиритуалистического дуализма (изложенного в Санкья-Карике),

хотя личность и самое имя этого мудреца - Капила - вызывают

недоумения.

310

превращений, но нравственная сущность того, что им выражено и

создано, осталась доселе ясно и прочно кристаллизованною в ламайских

монастырях Тибета и Монголии.

Эта нравственная сущность буддизма, как лично-общественного

образования, достаточно определившаяся за две тысячи с лишком лет его

исторической жизни, состоит в чувстве религиозного благоговения к

первому Пробужденному Пробудителю - духовному родоначальнику всех

дальнейших пробужденных - к всеблаженному.учителю, затем в требовании

святости или совершенного безволия (внутренний аскетизм в отличие от

того внешнего умерщвления плоти, в котором упражнялись и доселе

упражняются "гимнософисты" и которое не удовлетворило Будду- Щакьямуни) в

заповеди всеобщего благоволения или благосклонного сострадании ко всем

существам без различия. С этой последней, наиболее доступной и

привлекательной стороны буддизма обнаруживается, однако, и его

недостаточность.

IV

Чем, в сущности, отличается с точки зрения буддизма духовно

пробужденный от непробужденного? Последний под внушением чувственных

обманов принимает кажущиеся и преходящие различия за действительные и

окончательные и вследствие этого хочет и боится различных вещей,

стремится к одному и отвращается от другого, любит одних и ненавидит

других. Пробудившийся от этих сонных волнений понимает, что их

предметы пусты, и потому успокаивается; не находя ничего такого, на

чем стоило бы сосредоточить свою волю, он освобождается от всякого

хотения, предпочтения и боязни и тем самым теряет всякую причину для

раздора, гнева, вражды и ненависти, а свободный от этих страстей, он

испытывает ко всему без различия одинаковое чувство благожелательности

или милосердия. Но откуда же берется у него эхо чувство? Убедившись в

том, что все пусто, что все объективные условия бытия призрачны и

ничтожны пробужденный мудрец должен бы был погрузиться в состояние

безусловного бесстрастья, одинаково свободное как от злобы, так и от

милосердия: оба эти противоположные качества одинаково предполагают,

во-первых, уверенность в действительном бытии живых существ,

во-вторых, различение одного от

311

другого (например, страдающего невежды, взывающего к моему милосердию,

от всеблаженного Будды, который в нем не нуждается), и, в-третьих,

наконец, милосердие, не менее, чем злоба, побуждает к определенным

действиям, зависящим от предметных качеств и условий данного бытия, а

все это совершенно несовместимо с основным принципом всеобщей пустоты

и безразличия. Буддийское нравственное учение требует деятельного

самопожертвования, это требование связано с самым понятием о Будде:

совершенный Будда (каков был Готама Шакьямуни) тем и отличается от

Будды несовершенного или уединенного (Пратьека-будда), что не

ограничивается собственным сознанием о мучительной пустоте бытия, но

решается освободить от этой муки все живые существа. Этому общему

решению предшествуют в прежних его существованиях отдельные действия

крайнего самопожертвования, которыми полны буддийские легенды

(например, в одном из своих предсуществований он отдал себя на

растерзание тигру, чтобы спасти бедную женщину с детьми). Такими

подвигами (в отличие от бесцельного самоумерщвления у добуддийских

аскетов Индии) достигается прямо высшее блаженство и для всякого

"пробужденного". Так, известен типичный рассказ про одного из

апостолов буддизма - Арья-деву. Подходя к одному городу, он увидел

раненую собаку, которую заедали черви. Чтобы спасти собаку, не губя

червей, Арья-дева положил их на отрезанный кусок от собственного тела.

В эту минуту и город, и собака исчезли перед его глазами, и он разом

погрузился в нирвану. Такое деятельное самопожертвование из милосердия

ко всем живым существам, составляющее яркую отличительную черту

буддийского нравоучения, не может, однако, быть логически согласовано

с основным началом буддийского мировоззрения - с учением о безразличии

и пустоте всего. Конечно, жалея всех одинаково от Брамы. и Индры до

червя, я не нарушаю принципа безразличия; но как только чувство

всеобщего сострадания переходит в подвиг спасения, так уже нужно

проститься с безразличием. Если бы вместо собаки с червями Арья-дева

встретил человека, страдающего от заблуждений и пороков, то милосердие

к этому "живому существу" потребовало бы от него не куска мяса, а слов

истинного учения, тогда как обращаться с разумными увещаниями к

голодному червю было бы не менее нелепо, чем кормить своим мясом

сытого, но заблуждающегося человека. Итак, одинако-

312

вое милосердие ко всем требует не одинакового, а совершенно различного

деятельного отношения к тем или другим из них. Это различие

оказывается не призрачным и для буддиста, так как и он, конечно,

согласится, что если бы Арья-дева не различал червя и собаку от

человека и страждущим животным предлагал бы читать душеспасительные

книжки, то едва ли бы он мог совершить какой-нибудь подвиг и заслужить

нирвану. Итак, вместе с милосердием всеобъемлющим необходимою

становится правда различающая и каждому воздающая свое: кусок мяса

животному и слово духовного пробуждения существу разумному. Но и на

этом нельзя остановиться. Милосердие ко всем заставляет меня желать

всем и каждому высшего и окончательного блага, которое состоит не в

сытости, а в совершенном избавлении от мук ограниченного существования

и необходимости перерождений. Но этого избавления - единственного

истинного блага - червь, оставаясь червем, достигнуть не может, оно

доступно только существу самосознательному и разумному. Поэтому если я

должен распространять свое милосердие и на низшие твари, то я не могу

ограничиться простым облегчением их наличных страданий, а должен

помогать им достигнуть окончательной цели через перерождение в высшие

формы. Между тем объективные условия бытия отрицаются буддизмом как

пустота и призрак, и, следовательно, возвышение живых существ по

лестнице перерождений зависит исключительно от их собственных действий

(закон кармы): форма червя есть неизбежный плод прежних грехов, и

никакая.посторонняя помощь не может возвести этого червя на высшую

степень собаки или слона. Сам Будда мог прямо действовать только на

разумно-сознательные существа, и то лишь в том смысле, что его

проповедь давала такому существу возможность принять или отвергнуть

истину и в первом случае избавиться от муки перерождения, а во втором

- продолжать подвергаться ей. Все спасительное действие пробудившихся

ограничивается тем, что они толкают своих спящих ближних, из которых

некоторые от этого пробуждаются, прочие же только меняют одни тяжелые