Файл: Соловьев.doc

пустоты бытия реального по принципу безразличия, а мудрец-мыслитель,

усвояющий полноту бытия идеального во внутреннем единстве его

многоразличия. И тот, и другой не хотят жить чувствами, но второй

живет умом в мире чистых идей, т. е. того, что достойно бытии, а

потому истинно и вечно есть. Это воззрение дуалистично: все

существующее, кроме ложной материальной своей стороны, к которой

греческие философы относятся так же отрицательно, как и индийские

(гимнософисты, представляет и истинную, положительную сторону, то,

что есть обманчивое явление для чувств и для чувственности, содержит в

себе для ума (отпечаток идеи", по Платону, или "семя разума", по

стоическому учению "семенные понятия". Отсюда в человеческой жизни

противоположение между тем, что сообразно идее и согласно с разумом, и

тем, что противоречит идеальной норме. Истинный мудрец уже не есть

только отшельник или странствующий монах, отрешенный от жизни и кротко

проповедующий такое отрешение другим, а смелый обличитель житейской

неправды и неразумия. Оттого и конец у них разный: Шакьямуни-Будда

мирно умирает после братской трапезы, тогда как Сократ, осужденный и

заключенный в тюрьму своими согражданами, присужден ими выпить отраву.

Но, несмотря на этот трагический исход, столкновение эллинского

идеализма с недостойною действительностью не есть решительная борьба.

Высший представитель человечества на этой ступени - философ - сознает

свое безусловное значение, поскольку он живет чистою мыслию в

истинно-сущем, умопостигаемом мире идей, или всеобъемлющей разумности,

презирая неистинное, только кажущееся бытие материально-чувственной

среды. Это презрение, когда оно искренно и смело, вызывает против него

злобу толпы, всецело погруженной в эту низшую среду, и он может - как

это случилось с Сократом - поплатиться жизнью за свой идеализм. Но

все-таки его отношение к недостойной действительности есть только

презрение. Конечно, это презрение другого свойства, нежели в буддизме.

Будда презирает мир потому, что все пусто, но самая неопределенность

такой оценки отнимает от нее всякое жало: если все одинаково негодно,

то никто в частности этим не оби-

319

жен, и если дурной действительности противополагается только

нирвана, то дурная действительность может спать спокойно. Ибо нирвана

есть только абсолютное состояние, а не норма для состояний

относительных. У идеалиста есть такая норма, и он презирает и осуждает

окружающую его жизнь не за ее неизбежную причастность всеобщей

пустоте, а за ее ненормальность, неразумность, несоответствие идее.

Такое осуждение уже не остается безразличным, в нем есть требование и

вызов, оно обидно для всех связанных житейским неразумием, отсюда

обычная вражда, а иногда преследования и чаша с ядом.

И все-таки в этом столкновении есть что-то случайное. Сократ

осуждал афинские порядки всю свою жизнь, но лишь в старости, на

семидесятом году, подвергся преследованию, очевидно, лишь вследствие

перемены политических обстоятельств. Неразумность афинского

государственного устройства была лишь местною особенностью;

спартанские порядки были лучше; главный ученик Сократа, Платон,

отправлялся впоследствии в Сицилию, чтобы с помощью Дионисия

Сиракузского основать там идеальное государство, в котором философы

вместо чаши с ядом получали бы бразды правления. Это ему не удалось,

но он мог, вернувшись в Афины, беспрепятственно учить в своей академии

и безмятежно дожить до глубокой старости. Как ученики Сократа, так и

вообще проповедники идеализма систематическим гонениям никогда не

подвергались: их не любили, но терпели. Дело в том, что идеализм по

существу своему прямо тяготеет к миру умопостигаемому, и являющееся

здесь противоположение между нормальным и ненормальным, должным и

недолжным при всей своей сравнительной определенности остается по

преимуществу мысленным, теоретическим и, затрагивая осуждаемую

действительность, не входит глубоко в самую ее сердцевину. Мы знаем в

самом деле, как поверхностны практические идеалы величайшего из

идеалистов Платона: они гораздо ближе к дурной действительности,

нежели к истинно-сущему. Царство идей есть единство всеобъемлющее,

безусловно-универсальное, в нем нет никаких перегородок, никакого

раздора и вражды, а мнимо идеальное государство Платона, при всей

смелости отдельных мыслей и при всем изяществе общего построения,

связано по существу с такими чертами ограниченности, от которых

человечество скоро освободилось не только в идеале, но и в

действительности: это царство философов есть только

320

узкая, местная национально-греческая община, основанная на

рабстве, постоянной войне и таких половых отношениях, которые

напоминают случную конюшню. Ясно, что политическая задача не связана

внутренне с главным интересом философа и что ему в сущности все равно,

как устроятся люди на земле, на которой истина не живет и не будет

жить. Настоящее удовлетворение сам он находит в созерцании вечной

мыслимой истины всего, а естественное стремление осуществлять или

воплощать истину в окружающей среде получает достаточный противовес в

двух неразлучных с идеализмом убеждениях: во-первых, в том, что

идеальная истина может только отражаться или отпечатываться на

поверхности реального бытия, а не воплощаться в нем существенно, а

во-вторых, в том, что его собственный дух только преходящим и внешним

образом связан с этою действительностью и, следовательно, не может

иметь в ней никакой безусловной задачи.

Умирающий Сократ только радовался, что он навсегда уходил из мира

ложного бытия в область истинно-сущего. Такое настроение, очевидно,

исключает в конце концов всякую практическую задачу, при таком взгляде

не может быть ни обязанности, ни охоты посвящать себя преобразованию

этой жизни, спасению этого мира. Платонический идеализм, так же как и

буддийский нигилизм, поднимая человеческую личность на безусловную

высоту, не создает для нее соответствующей этому безусловному значению

общественной среды; как община монахов, так и государство философов

представляет только временную сделку мудреца с ложною жизнью,

настоящее же его удовлетворение - только чистое безразличие нирваны в

первом случае и чисто мысленный мир идей - во втором. Но, значит,

действительная жизнь остается бессмысленною и для идеализма? Тут

открывается в нем такое внутреннее противоречие, которое не позволяет

человеческому сознанию остановиться на этой ступени и признать ее за

высшую истину.

VII

Если бы мир, в котором мы живем, вовсе не был причастен

идеальному, или истинному, бытию, то самый идеализм был бы невозможен.

Прямой представитель идеального начала в этом мире есть, конечно, сам

философ, созерцающий истинно-сущее. Но этот философ не упал с неба, его

разум есть только высшая степень разума общечеловеческого,

выражающегося в слове - явлении по существу универсальном, реальной

идее или ощутительном разуме, как это прекрасно было понято еще

Гераклитом, усвоено и растолковано Сократом и Платоном, Аристотелем и

Зеноном-стоиком. Но присутствие высшего начала не ограничивается миром

человеческим. Целесообразное сложение и движение живых существ и

вообще телеологическая связь явлений служила для самого Сократа

любимым аргументом в пользу разума как мирового начала. Но идеальный

принцип не исчерпывается одною целесообразностью, он распространяется

на все определенное бытие, исключая только прямо противоположное ему

начало - безмерность хаоса. Где есть мера, предел, норма, там есть

тем самым и разум, и идея. А если так, то существенная для идеализма

противоположность между миром чувственных явлений и миром

умопостигаемых идей оказывается только относительною и изменчивою. Раз

всякое определенное бытие причастно идее, то разница может быть только

в степенях этого причастия. Поскольку растение или животное заключает

в себе более определенно мыслимого содержания и более сложную и

глубокую связь со всем другим, нежели простой камень или отдельное

стихийное явление, постольку в растительных и животных организмах

следует признать большее присутствие идеи или высшую степень

идеальности, нежели в камне или водяной луже; далее, всякий человек,

как существо словесное или способное к разумному мышлению,

представляет высшую степень идеальности сравнительно с животным, но

человек-невежда, преданный страстям и порокам, в той же мере уступает

философу, которого слово есть выражение разума не по общему только

строению, но и по действительному употреблению; а, наконец, и философы

различаются между собой по степени усвоения ими высшей истины. Все это

различие степеней разумности в мире, от булыжника до "божественного"

Платона, не есть что-нибудь бессмысленное или противное идее; оно было

бы таким, если бы разум требовал безразличия и если бы "идея" означала

однообразие; но разум есть общая связь всего, и идея есть образ

внутреннего совмещения многого в едином (например, идея организма, в

котором совмещаются многие части и элементы, служащие одной цели, или

идея государства, совме-

322

щающего множество интересов в одном общем благе, или идея науки, в

которой многие знания образуют единую истину); поэтому наша

действительность, в который бесчисленные вещи и явления сходятся и

сосуществуют в едином миропорядке, должна быть признана по существу

разумною и сообразною идее. Осуждение этой действительности со стороны

идеализма по праву может иметь в виду никак не общую природу мира и не

вытекающее из этой природы различие степеней, без которого не было бы

и высшего единства, а только то или другое взаимное положение этих

степеней, не соответствующее их внутреннему достоинству. Идея человека

не нарушается, а выражается тем, что у него кроме ума есть и

деятельная воля и чувственная восприимчивость; но так как ум,

созерцающий истину всего, по существу выше ограниченных частностями

стремлений и ощущений, то он и должен над ними господствовать; если

же, напротив, эти низшие стороны получают верх в жизни человека, то

его идея извращается, в нем происходит явление ненормальное и

бессмысленное. Точно так же различие состояний или классов не противно

идее гражданского общества, если только взаимоотношение между этими

классами определяется их внутренним качеством; но если группа людей,

по природе более способных к трудам служебным, нежели к познанию и

осуществлению высшей правды, получит преобладание в обществе и заберет

в свои руки все дела управления и воспитания народного, а люди

истинного знания и мудрости будут принуждены посвящать свои силы

материальным работам, то при таком строе государство будет

противоречить своей идее и потеряет всякий смысл. Господство низших

сил души над разумом в отдельном человеке и господство материального

класса над интеллектуальным в обществе суть два случаи одного и того

же извращения и бессмыслия. Такими и признает их идеализм, когда

решительно обличает основное зло как в душевном, так и в общественном

строе человеческом. За эти обличения Сократ должен был умереть, и -

странное дело! - даже этот трагический факт не заставил его учеников

признать, что кроме нравственной и политической есть еще в мире третья

типичная неправда - физическая, именно смерть. Нелогичная остановка на

первых двух аномалиях - дурной души и дурного общества - искусственный

перерыв мысли между жизнью нравственно-общественною и жизнью

природно-органическою - черта, характерная

323

для всего идеалистического миросозерцания как посредствующего и