Файл: Соловьев.doc

несовершенным), то обещание его заключает в себе задачу для

человечества и для каждого человека содействовать открывшейся миру

совершенной силе в деле преобразования всемирной среды для

собирательного воплощения в ней Царства Божия. Окончательная истина,

или безусловный и положительный универсализм, очевидно, не может быть

только личным или только общественным: он должен выражать полноту и

целость жизни лично-общественной. Истинное христианство есть

совершенное единство трех неразрывно между собою связанных основ: 1)

абсолютное событие - откровение совершенной личности -

телесно-воскресшего Богочеловека Христа; 2) абсолютное обещание -

сообразного совершенной личности общества, или Царства Божия, и 3)

абсолютная задача - способствовать исполнению этого обещания чрез

перерождение всей нашей личной и общественной среды в духе Христовом.

С забвением или пренебрежением одной из этих трех основ все дело

парализуется и извращается, вот почему, хотя христианство есть

безусловное и окончательное откровение истины, нравственное развитие

человечества, так же как и его внешняя история, не прекратилась после

явления Христа. То, что сбылось, и то, что обещано, стоят твердо в

пределах вечности и не от нас зависят. Но задача настоящего в наших

руках; мы сами должны действовать для нравственного перерождения своей

жизни. С этою общею задачей связывается и особое дело нравственной

философии: ей предстоит определить и выяснить в условиях исторической

действительности должное взаимоотношение между всеми основными

элементами и областями лично-общественного целого согласно его

окончательной норме.

328

Г л а в а д в е н а д ц а т а я

Отвлеченный субъективизм в нравственности

1

На той ступени, до которой человеческое сознание исторически

достигает в христианстве, нравственная жизнь открывается как задача

всеобщая и всеобъемлющая. Прежде чем говорить об определяющихся для

нас исторических условиях этой задачи, мы должны устранить взгляд,

принципиально отрицающий нравственность как историческую задачу, или

дело собирательного человека, и всецело сводящий ее к субъективным,

моральным побуждениям единичных лиц. Этот взгляд.произвольно ставит

человеческому добру такие тесные границы, которых оно в

действительности не знает и не знало. Собственно говоря,

нравственность никогда не была только делом личного чувства или

правилом частного поведения. В быте родовом нравственные требования

благоговения, жалости и стыда были неразрывно связаны с обязанностями

родича к родовому союзу - "моральное" не отделялось от "социального",

единичное - от собирательного, и если при этом оказывалась

нравственность довольно низменная и ограниченная, то это происходило

не от того, что она была собирательная, а лишь в силу общего

невысокого уровня и тесного объема данного быта, выражавшего лишь

начальную ступень исторического развития; она была низменна и

ограниченна только сравнительно с дальнейшим прогрессом

нравственности, а никак не сравнительно с нравственностью дикарей,

живущих на деревьях и в пещерах. И с образованием государственного

строя, несмотря на относительное выделение и обособление домашней

жизни, нравственность вообще определялась взаимоотношением между

лицами и тем собирательным целым - отныне более обширным и сложным, к

которому они принадлежали. Нельзя было быть нравственным вне

определенной и положительной связи с государством, нравственность была

прежде всего гражданскою доблестью, и если эта virtus antiqua нас

окончательно не удовлетворяет, то не потому, конечно, что она была

доблестью гражданскою, а не домашнею только, но потому, что сама

гражданственность эта была слишком далека от настоящего общественного

идеала, представляла лишь переход от варварства к истинно человеческой

культуре. Если нравственность пола-

329

галась в доблестном служении общественному целому - государству, но

при этом само государство держалось на рабстве, постоянных войнах и

т.д., то осуждению здесь подлежит не общественный характер

нравственности, а безнравственный характер общества. Точно так же мы

по справедливости осуждаем средневековый церковный строй

нравственности, но не за то, конечно, что он был церковным, а за то,

что сама церковь тогдашняя была далека от образа истинно нравственной

организации, за то, что она вместе с добром организовала и зло -

глубочайшее зло религиозных преследований и мучительств, нарушая этим

безусловное начало нравственности в его собственной, внутренней

области. /1/

Христианство как "евангелие царствия" является с идеалом

безусловно высоким, с требованием абсолютной нравственности. Должна ли

эта нравственность быть только субъективною, исчерпываться только

внутренними состояниями и единоличными действиями субъекта? Ответ

содержится уже в самом вопросе; но чтобы вывести дело начистоту,

признаем сначала то, что есть истинного у сторонников исключительно

субъективного христианства. Несомненно, что совершенное, или

абсолютное, нравственное состояние должно быть внутренне вполне

испытано, прочувствовано и усвоено единичным лицом - должно стать его

собственным состоянием, содержанием его жизни. Если бы совершенная

нравственность призналась субъективною в этом смысле, тогда спорить

можно было бы только о названиях. Но дело касается другого вопроса:

каким образом это нравственное совершенство достигается отдельными

лицами - исключительно ли путем внутренней работы каждого над собою и

провозглашения ее результатов или же с помощью известного

общественного процесса, действующего не только лично, но и

собирательно? Сторонники первого взгляда, сводящего все к единоличной

нравственной работе, не отвергают, конечно, ни общежития, ни

нравственного улучшения его форм, но они полагают, что это есть лишь

простое, неизбежное следствие личных нравственных успехов: каков

человек, таково и общество, стоит только каждому понять и раскрыть

свою истинную сущность, возбудить в душе своей добрые чувства - и на

земле водворится рай. Что без добрых чувств и мыслей не может быть ни

личной, ни общественной нравственности, это бесспорно. Так же

бесспорно и то, что если бы все единичные люди

330

были добры, то таким же было бы и общество. Но думать, что одной

наличной добродетели нескольких лучших людей достаточно, чтобы

переродить нравственно всех остальных, значит переходить в ту область,

где младенцы рождаются из розовых кустов и где нищие за неимением

хлеба едят сладкие пирожки. Ведь вопрос здесь именно не в том только,

достаточно ли нравственных усилий отдельного лица для его

совершенствования, а еще в том, возможно ли одними этими единичными

усилиями достигнуть того, чтобы другие люди, никаких нравственных

усилий не делающие, начали их делать?

Недостаточность субъективного добра и необходимость его

собирательного воплощения слишком очевидно доказывается всем ходом

человеческой истории. Я ограничусь только одним наглядным пояснением.

II

В конце Гомеровой "Одиссеи" с видимым сочувствием рассказывается, как

этот типичный герой эллинизма, победивший наконец вражду богов и людей

и истребивший своих соперников, восстановляет правду и порядок в своем

доме. С помощью своего сына он казнит тех слуг, которые во время его

двадцатилетнего безвестного отсутствия, когда он всеми считался

умершим, не противились женихам Пенелопы, хозяйничавшим в его доме, и

перешли на их сторону:

Залу очистив и все приведя там в обычный порядок,

Выйти оттуда они осужденным рабыням велели,

Собрали их на дворе, меж стеною и житной башней,

Всех, и в безвыходном заперли месте, откуда спасенья

Быть не могло никакого, и сын Одиссеев сказал им:

Честною смертью развратницы вы умереть недостойны

Вы, столь меня не мою благородную мать Пенелопу

Здесь осрамившие, в доме моем с женихами слюбившись.

Кончив канат корабля черноносого взял он и туго

Так натянул, укрепившись его на колоннах под сводом

Башни, что было ногой до земли им достать невозможно.

Там, как дрозды длиннокрылые или как голуби, в сети

Целою стаей - летя на ночлег свой - попавшие (в тесных

Петлях трепещут они, и ночлег им становится гробом),

Все на канате они, голова с головою, повисли;

Петлями шею стянули у каждой, и смерть их постигла

Скоро: немного подергав ногами, все разом утихли.

Силою вытащен после на двор козовод был Мелантий:

Медью нещадною вырвали ноздри, обрезали уши,

Руки и ноги отсекли ему и потом изрубивши

В крохи его на съедение бросили жадным собакам.

331

Одиссей и Телемак не только не были извергами, а напротив,

представляют высший идеал гомерической эпохи. Личная их нравственность

была безупречна, они были исполнены благочестия, мудрости,

справедливости и всех семейных добродетелей. Одиссей, сверх того,

несмотря на свое мужество и твердость в бедствиях, имел крайне

чувствительное сердце и плакал при всяком удобном случае. Это

характерная и весьма замечательная черта, сопровождающая его через всю

поэму. Так как я не встречал в литературе особых указаний на эту

преобладающую черту гомерического героя, то позволю себе некоторые

подробности. Уже при первом своем появлении в "Одиссее" герой ее

изображается плачущим:

Он одиноко сидел на утесистом бреге и плакат;

Горем и вздохами душу питая, там дни проводил он,

Взор, помраченный слезами, вперив в пустынное море.

(V, 82 -84; также 151, 152, 156-158)

Целые семь лет, Рассказывает он сам:

Целые семь лет утратил я там, и текли непрестанно

Слезы мои на одежды, мне данные нимфой бессмертной.

(VII, 259, 260)

Плакал он при мысли о далекой родине и семье, а также при

воспоминании о своих собственных подвигах: Муза внушила певцу

возгласить о вождях знаменитых

..............................................

Повесть о храбром Ахилле и мудром царе Одиссее.

..............................................

Начал великую песнь Демодок, Одиссей же, своею

Сильной рукою широко пурпурную мантию взявши,

Голову ею облек и лицо благородное скрыл в ней.

Слез он своих не хотел показать фракийцам.

И далее:

Так об ахеянах пел Демодок; несказанно растроган

Был Одиссей, и ресницы его орошались слезами.

Так сокрушенная плачет вдовица над телом супруга,

Павшего в битве упорной у всех впереди перед градом,

Силясь от дня рокового спасти сограждан и семейство.

Плачет он, когда узнает от Цирцеи о предстоящем ему, впрочем

совершенно благополучном, путешествии в области Аида:

332

Так говорила богиня, во мне растерзатося сердце;

Горько заплакал я, сидя на ложе; мне стала противна

Жизнь, и на солнечный свет поглядеть не хочется, и долго

Рваться, и долго, простершись на ложе, рыдал безутешно

(Х, 496-499)

Неудивительно, что Одиссей плачет, когда видит тень своей матери

(ХI, 87), но на него так же трогательно действует и тень самого

плохого и беспутного из его дружинников, который

Демоном зла был погублен и силой вина несказанной (ХI, 61)

Младший из всех на моем корабле, Эльпенор, неотличный

Смелостью в битвах, нещедро умом от богов одаренный,

Спать для прохлады ушел на площадку возвышенной кровли

Дома Цирцеи священного, крепким вином охмеленный.

Шумные сборы товарищей, в путь уже готовых, услышав,

Вдруг он вскочил, и от хмеля забыв, что назад обратиться

Должен был прежде, чтоб с кровли высокой сойти по ступеням,